К концу жизни Петра Монплезир изменился неузнаваемо. Царь мог пройти из старых покоев по построенным в 1717 г. галереям в павильоны— люстгаузы («веселые домики»), в которых висели работы голландских и фламандских художников. Во время последней поездки в Голландию он пристрастился к коллекционированию и привез в Монплезир много картин. Всего их там у него было более двухсот. Именно для них и были построены люстгаузы. Потолки галерей, соединявших их с самим дворцом, в 1721 г. расписывал все тот же блестящий французский мастер Пильман, а позже дело украшения галерей продолжал Каравакк, получавший в мае 1724 г. материалы «для убирания в Питер гофе Нижней зделанной галереи». Работа продолжилась и в 1725 г. – за декабрь этого года известен указ о том, чтобы отпустить холст и краски Каравакку «на писмо потолочных картин, которым надлежит быть в Питергофе»[849]. Петр, как всегда, спешил. 3 июня 1720 г. кабинет-секретарь царя Макаров писал Сенявину относительно отделки Китайского кабинета: «Столяра Мишеля резной лакировой кабинет в Мом Плезире, для Бога, делать приневольте скоряя для того, что Ц. в. всемерно велел тем лакировым кабинетом поспешать»[850]. Крыша дворца была покрыта железом – 920 «досок железных» были заказаны в мае 1721 г. на Петровских Олонецких заводах[851].

К 1723 г. заметно похорошел сад Монплезир. Петру было приятно гулять под зелеными сводами аллей, любоваться законченными совсем недавно фонтанами «Сноп», четырьмя водяными «Колоколами». Можно было подвести гостя к «Диванчику» – фонтану-шутихе, заботливо усадить на сиденье, а потом мигнуть служителю – включай воду! К концу царствования Петра сад разросся, рядом с ним были теплицы, где поспевали овощи – в те времена без «полезного земледелия» в парках и садах не обходились, как и без оранжереи, птичника и пруда для лебедей и уток. Он назывался Менажерийным (от фр. menagerie – «зверинец»). На морской террасе, опираясь на трезубец, стоял старый бородатый «приятель» адмирала Петра Михайлова – Нептунус… Слева и справа от Монплезира в 1719–1720 гг. построили два флигеля, где селили царских родственников и приближенных. Внутри были небольшие комнаты – «чуланцы». Для этого последовал указ: «Перевести с реки Охты в Питер гоф для загородки момплезирских чюланцов дубового тесу восемьдесят досок»[852].

В 1724 г. Петр, большой любитель и знаток всяких инструкций и регламентов, написал особые «Пункты» – правила поведения гостей в Монплезире. В сущности, это правила довольно строгой гостиницы. Сюда никто не мог приехать без приглашения и «карты нумера постели». Значит, «чуланцы» имели порядковые номера. При этом постояльцам запрещалось меняться местами. Чины первых пяти классов «Табели о рангах» могли взять с собой по одному слуге, остальные обходились своими силами. В комнатах гостям запрещалось ложиться на постели «неразуфся с сапогами или башмаками». Тут уж нарушать установленные государем правила было опасно – глазастый и резкий Петр мог за это «угостить» своей знаменитой дубинкой…

Государь, приехав на ботике из Кронштадта в Петергоф, молился в Знаменской церкви и, как записано секретарем в «Походном журнале», «кушав, изволил восприять путь в Петербург морем, на ботике, парусами. А… из Петергофа в Санкт-Петербург до которого места изволил доехать, о том неизвестно»[853]. Нам это тоже неизвестно, да и пусть будет так: великий государь, основатель империи, новой столицы в последний раз взглянул на родной ему Петергоф и скрылся от нас в тумане истории, точно так же как за много лет до этого появился из тумана на таком же ботике у этих благословенных берегов…