В отличие от Летнего сада, Петергоф был не общедоступным «огородом», а закрытой резиденцией. В августе 1721 г. Петергоф вознамерился посетить голштинец Ф. В. Берхгольц. Он приехал с приятелями через Стрельну по «очень веселой дороге… через рощи и мимо многих дач, выстроенных знатнейшими вельможами в угодность царю и делающих всю дорогу весьма приятною». Но в Петергоф попасть сразу не удалось – в это время там был государь. И лишь когда Петр уплыл в Кронштадт, гости смогли осмотреть «очень небольшой, но хорошенький домик, который в особенности украшен множеством отборных голландских картин. Царь большею частию ночует в нем, когда бывает в Петергофе, здесь он совершенно в своей тарелке и поэтому справедливо дал этому месту название Monplaisir». Потом смотритель показал гостям обширный погреб под кухней, где хранились отборные вина для царского стола: венгерское, рейнвейн, шампанское, бургундское.

На следующий день Берхгольц побывал в Верхних палатах, особо отметил красоту и солидность Дубового кабинета работы Леблона и Пино, посмотрел на обширный Верхний сад со строившимся в конце его зверинцем, восхитился «великолепным каскадом», который тремя уступами спускался с горы и был «украшен свинцовыми и позолоченными рельефными скульптурами по зеленому полю». Ему понравились «красивые и веселые аллеи» Нижнего парка, две самые большие из которых «ведут через рощу к двум увеселительным дворцам»: к Монплезиру с его прекрасным садом и другому дворцу («сад и дом на левой стороне Петергофа будут точно так же устроены, как Монплезир, и уже начаты…»)[812].

Петр, живя в Петергофе, по привычке «мешал дело с бездельем». Иногда он приезжал сюда один, «был в мыльне, кушал в Момплезире», молился в церкви, ловил рыбу на заливе, гулял с кем-то в прибрежной роще, «где накошено было сено, сметали [его] в стоги». Одновременно царь принимал доклады канцлера Г. И. Головкина, вел переговоры с послами, давал указания морякам, но чаще, как записано в «Походном журнале», «гулял по работам»[813]. Это значит, что вместе с архитекторами и мастерами он осматривал стройку, обсуждал детали строительства, различные технические вопросы и, уж конечно, присутствовал с гостями при испытаниях и первых пусках фонтанов, при наполнении водой каналов и прудов, что всегда было эффектным зрелищем. Современники пишут о неугомонности и подвижности царя, который «неожиданно бывает то тут, то там». Действительно, Петр мог стремительно приехать в Петергоф, провести там несколько часов, затем сесть на яхту и уплыть в Петербург, в Стрельну или пересечь залив, чтобы попасть в другую свою загородную резиденцию – Дубки. Уже в первые годы Петергоф служил прекрасным местом для прогулок, и царь с семьей или гостями наслаждался его аллеями и цветниками, часто «гулял в огороде», «по всем прешпективам». Было и другое развлечение: ездить «на линеях огородных» («качалках») – маленьких колясочках, запряженных пони. Кроме того, в апреле 1723 г. Петр приказал для отдыха «зделать по мадели сто скамей деревянных столярною работою немедленно»[814].

Как писал Ф. В. Берхгольц, царь строил возле моря еще один дворец, подобный Монплезиру. Новостройка так и называлась: «Другой Монплезир», или «Палатки у моря». (При этом Монплезир стали называть «Старый Момплезир»[815].) Действительно, именной указ о строительстве «другого Мом плезира… в скором времени» последовал в январе 1721 г., и Браунштейн начал возводить на самом берегу уютный дворец, еще не получивший названия «Эрмитаж»[816]. 14 июня последовал указ: «Для дела фундамента под полаты нового Мом плезира копать рвы и в тех рвах делать фундамент каменной и полаты»[817]. Изюминкой нового дворца стал большой круглый стол, средняя часть которого опускалась при помощи механизма вниз, на кухню за кушаньями. Дворец построили на самом берегу моря, и вода, по-видимому, беспрепятственно поступала в него. В 1723 г. пришлось забить сваи по периметру сооружения и «глиной набивали от течи воды в погребе кругом», в 1729 г. берег у Эрмитажа пришлось укреплять еще и фашинами[818].

В 1720 г. Браунштейн взялся строить неподалеку от Эрмитажа другой дворец – «Палатки между прудов», или Марли. Это название, как и сама идея такого дворца, было заимствовано царем в поразившем его воображение Версале. Даже отправляясь в Персидский поход, Петр помнил о Марли. В июле 1722 г. из Астрахани кабинет-секретарь Петра А. В. Макаров писал Сенявину, что государь приказал «чтоб вы в Петергофе в маленьком доме, которой делаетца у малых прудов, убрали одну полатку чинаровым деревом» – видно, Петр где-то увидел чинаровые панели, и они ему понравились[819]. В феврале 1721 г. Браунштейн жаловался на плохую работу подрядчиков-строителей, но уже в октябре 1722 г. докладывал о начавшихся отделочных работах в Марли: «О деле железных решеток в Питергоф к малым по латкам, которые между прудов»[820]. В 1724 г. по указу Петра в пруды напустили рыбу и предписано было «сделать колокольчик и подвесить у палат, и приучить ее звоном хлеб есть»[821]. Эта традиция шла, по-видимому, еще от прудов Измайлова, в которых также рыба была приучена выплывать «на жор» по звону колокольчика. Говорили, что там водились щуки, в жабрах которых висели золотые кольца времен Ивана Грозного. Московская традиция перекочевала в Петергоф и прижилась там.