Решив посмотреть, как строят Петербург, какова сама техника строительства, поначалу «позаботимся» о стройматериалах. Все новые петербургские стройки нуждались в огромном количестве разнообразных материалов. Даже простой песок достать в этой болотистой местности было непросто, особенно в низинах. Так, для строительства Госпиталя на Выборгской стороне в 1722 г. песок было решено брать с Васильевского острова «ис каналов, которые… повелено строить» и везти к месту стройки на судах[301].
Производство строительных материалов почти сразу же стало важной отраслью промышленности Петербурга. По подсчетам С. П. Луппова, на работах по заготовке, производству и доставке строительных материалов было занято около 8 тысяч человек, подчиненных Канцелярии от строений, или 81% от общего числа работных людей Канцелярии[302].
При этом вспомним, что множество работ производили подрядчики, которые рабочих из Канцелярии не брали, а нанимали их со стороны. В ведомостях Канцелярии их, естественно, не учитывали.
Строевой лес, без которого стройки представить невозможно, плотами сплавляли по Неве, Охте, Ижоре, а также везли на подводах в Петербург новгородские, тверские и ярославские крестьяне. «Лесная возка» стала для них фактически постоянной отработочной повинностью. По-видимому, в первые месяцы строительства лес рубили в окрестностях города, о чем уже сказано выше, но потом начали возить лес из Московской, Архангелогородской и других губерний. Корабельный же лес (главным образом – дубы) шел из дальней Казанской губернии, ближе дубрав уже не водилось.
Лесопилки в Петербурге строили по голландскому типу. Это были ветряные мельницы, их вращающиеся на невском ветру крылья из белой парусины стали для приезжего из центральной России приметной и диковинной чертой Петербурга. Петр любил эти произведения человеческих рук. Как-то увидав великое множество их в Голландии, он пошутил: «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы».
В современном Заандаме, том самом старинном Саардаме-городке, принявшем в 1697 г. Петра Михайлова, на берегу канала, крутит свои крылья старинная мельница «de Kat» – «Кот». Она построена еще в 1646 г., и вполне возможно, что в ней бывал сам русский царь – ведь это была не просто пильная мельница, а мельница красителей…
Как только берешься за перила трапа, ведущего к дверям мельницы, то тотчас ощущаешь сильную вибрацию – так порой подрагивает палуба корабля, на которую ты вступаешь с твердого настила причала. Еще шаг, другой – вибрация усиливается, как и странный, непривычный уху скрип, шум и громкое шлепание внутри. Кажется, будто невидимые гиганты, громко кряхтя и ворочаясь на огромных стульях, играют в домино… Первое, что видят глаза, привыкшие к полутьме каменного «амбара» – нижнего этажа мельницы, – это строгое объявление на нескольких языках, в том числе и на русском: «Посещение мельницы полностью лежит на Вашей личной ответственности. Пожалуйста, не курите и не выдергивайте солому из кровли. Проход за ограждение может причинить вред Вашей жизни!!!»
Знающий историю жизни Петра в Голландии да встрепенется: известно, что неугомонный, любознательный царь, оказавшись в одной из таких мельниц возле вращающихся деревянных шестерен и колес, попытался ухватиться за одно из этих колес. В мгновение ока его потащило вверх, и только ловкость мельника, грубо рванувшего вниз царственную особу, спасло наш Петербург от нерождения – ведь на дворе стоял 1697 год!
А между тем зрелище, которое открывается вам внутри «амбара», может потрясти любого: посредине мельницы, через все ее этажи, пронизывая ее тело сверху донизу, стремительно крутится вал – огромное, толстенное дубовое бревно [303] с закрепленными на нем гигантскими деревянными колесами – шестернями (в русских документах 1724 г. о верхнем, самом большом из них сказано: «колесо верхнее поперег»). За него цепляется (с помощью такой же гигантской шестерни) горизонтальное бревно, на которое уже снаружи насажены крылья мельницы. Внизу вала другие шестерни передают движение дальше – шестерням разной величины, к которым уже можно прикреплять пилу, молот – все, что потребно в хозяйстве. В мельнице «Кот» шестерни приводят в движение простое на вид, но весьма хитроумное устройство – дробильню: во вращающуюся огромную дубовую бадью с большой высоты поочередно падают страшного вида песты с острыми ножами (как у гильотины). Они дробят цветную щепу (красное дерево из Бразилии, синее из Мексики, желтое из Вест-Индии). Размочаленные щепки проваливаюся через сито вниз в закрепленные на том же гигантском валу многотонные каменные жернова. Жернова, скрипя и чмокая, растирают цветные щепки в порошок. Ярко-красная струйка сухой краски непрерывно скользит из-под жернова по каменному желобку в бочку. Так, вероятно, растирали и в Петербурге краски, охру, а также мел, свинцовые белила, порох.
По темной, скрипучей лестнице поднимаешься на «хоры» (русская терминология) «амбара», открываешь дверь, выходишь на крышу – и сразу же глаза слепит солнце, тугой ветер Северного моря наполняет грудь. Полное ощущение, что ты вышел на палубу парусника! Наверху, почти задевая твою голову, скрипя и подрагивая, быстро вращаются белоснежные крылья мельницы. Они удивительно похожи на паруса: к деревянному каркасу крыла, как к реям и стеньгам, прочно прикреплены просоленные ветром длинные парусиновые полотнища. Ветер с моря туго надувает их, и к шуму и скрипу дерева примешивается тонкий посвист ветра. (В одном из докладов производителя работ в Канцелярию от строений 23 января 1723 г. написано, что «пилование дубу и соснового лесу когда бывают погоды (т. е. ветер. – Е. А.) пильные мельницы не пилуют, понеже парусы на крыльях обветчали, также и струментов смазывать нечем» [304] .)
Побродив по «палубе» «Кота», вдруг находишь еще одно поразительное сходство мельницы с идущим под крутым ветром парусником. Оказывается, все огромное сооружение с крутящимися «парусами» прикреплено пеньковыми канатами к чугунным кнехтам, стоящим по всему периметру неподвижной «палубы» – крыши «амбара». Подтягивая эти канаты-растяжки, можно развернуть всю вращающуюся махину в ту сторону, откуда дует ветер! Правда, раньше следует получить так называемый «Ветряной контракт» и заплатить древний налог мельников «за захват ветра». Впрочем, хозяин «Кота» получил «Ветряной контракт» еще в 1646 г.
Целыми «семействами» такие же пильные мельницы стояли в разных местах Петербурга – на Охте, по берегам Ижоры и Большой Невы. С 1705 г. их можно было видеть на Стрелке Васильевского острова. О строительстве первой из лесопильных мельниц на Стрелке 11 июня 1705 г. Ульян Сенявин сообщал Меншикову, в сентябре он докладывал о закладке второй [305] . На плане острова 1714 г. их видно не менее пяти [306] . В 1716 г. из‑за новых планов застройки острова мельницы перенесли к устью Мойки [307] . С начала 1720‑х гг. ветряные мельницы начали строить «на взморье», в основном с Адмиралтейской стороны, вероятно, там, где был самый сильный ветер [308] . В 1724 г. была построена мельница и на одном из бастионов Петропавловской крепости. Комендант Я. Бахмеотов просил Сенявина прислать «к нам в гварнизон такого мастера, которой бы мог у нас в гварнизоне к ветряной мелнице на мелничные крылья положить на них парусы…» [309].
Мельницы поставляли в город брус и пилованные доски. Мощные бревна (так называемые кряжи) распиливали на три-пять толстых досок. В 1720 г. с лесопилки на Охте сообщали, что из четырех сосновых кряжей сделано 26 двухдюймовых (т. е. толщиной 5,1 см) досок, а всего из 143 бревен получилось 522 доски «разных мер», иначе говоря, из бревна выходило в среднем 3,6 доски. Впрочем, бывало, что из бревна напиливали и по пять досок. Более толстые доски резали из дубовых бревен. Они шли как на верфи, так и на строительство зданий. Так, из десяти дубовых кряжей напилили 20 досок толщиной в 10 дюймов (25 см), шириной 18 дюймов (61 см). Для строительства требовались и так называемые «топорные доски», то есть сделанные из бревна, расколотого с помощью клиньев и топора. Из одного бревна выходило в лучшем случае две-три толстые доски толщиной в 6 и более дюймов (15,2 см) [310] . Такие доски шли на крыши и купола церквей [311].
Лес и готовые пиломатериалы хранили в «стопах» в разных местах по берегам рек. Лесных складов больше всего было на Охте, возле бывшего Ниеншанца или, как тогда говорили, «на Канцевской стороне по берегу Невы-реки». («Канцами», напомню, русские называли Ниен, Ниеншанц.) Здесь же разбивали пришедшие с верховьев Невы «староманирные» барки, доски с них шли на стройки, здесь же работало, как уже сказано выше, множество пильных ветряных мельниц [312] . Привезенного строительного леса в Петербурге хранилось много. Во время ночной бури и наводнения 5 ноября 1721 г. бревна, пригнанные для Адмиралтейства, разнесло на огромном пространстве «от Питергофа и до Ранимбома и далее по морскому берегу, также и по другую сторону от Черной речки по Выборской стороне до Московских таборов, с Васильевского острова до Прешпективной» [313] , в общем – по всей акватории Невы и Финского залива.
Стройка на Неве особенно нуждалась в камне. Забавно, что «Петр» переводится как «камень», торжественный кант в честь победы над шведами это обыгрывал. Он начинается словами: «Петро-камень, Петро-град, А швед вопиет…» В жизни же камня как раз и не хватало! В 1714 г. был введен особый налог, действовавший более полувека: с каждого приезжающего посуху на заставе взимали по три камня общим весом 5 фунтов (2 кг), а с каждого приплывающего по воде – еще больше: три камня на 10–30 фунтов (4–12 кг). Чтобы камня Петербургу хватало, в том же году по всей стране запретили каменное строительство[314]. Естественно, камня от этого в Петербурге больше не стало, но зато там прибавилось каменщиков – отныне нигде, кроме новой столицы, они не могли найти себе работы.
Под Тосно, «в Путиловшине» (у Ладоги), под Ропшей и в других карьерах были устроены «каменные ломки», где добывали («ломали») строительный «плитный» камень («ломаной ноздреватой камень»), который шел на стройку в виде толстых плит – блоков – или щебня. Там же добывали более твердый «дикий камень». Технология добычи была непростой. Обычно каменные плиты расчищали от попутных пород – глин, рыхлого песчаника и известняка – и затем «выкалывали» из монолита с помощью особых инструментов: «железного кулака», кувалд и клиньев[315].
Добытый мелкий камень и плиты мерили: вывезя из карьера, «клали в кубические сажени»[316]. Потом материал переносили из каменоломен к берегу ближайшей судоходной реки, грузили на плоскодонные суда и везли прямо к месту работ. «Каменный подрядчик» плитного камня к зданию Двенадцати коллегий обещал в договоре с Канцелярией от строений подвозить камень с реки Тосно на судах «своими работными людьми и из судов выгружать… от берега носить, и класть в десяти саженях в кубическую сажень». Каждая кубическая сажень (а для меры материала был особый «подмастерье у счисления земли кубических сажен»)[317] обходилась казне в 10 руб. 10 алтын (т. е. 10 руб. 30 коп.)[318]. Щебень шел главным образом на бутование («бутку») с известью – как в основу фундаментов, так и на укрепление почвы. После осеннего 1721 г. наводнения вода подмыла почву вокруг стен Аудиенц-каморы в здании канцелярий на Троицкой площади и было приказано этот «осып» «нагатить бутом»[319].
Большая часть разработок камня, шедшего на строительство Петербурга, – это известняковые карьеры. Известняк этот относится к горным породам палеозойской эры, то есть образовался 260–600 млн лет назад. При этом напомню школьный курс: палеозойская эра состоит из шести периодов, а каждый тянулся по 30–70 млн лет. Что есть 300 лет истории Петербурга в этой бесконечной веренице миллионов лет?!
Конкретно строителей юного града в начале XVIII в. интересовал ордовикский период, продолжительность которого составляла 60 млн лет. Ордовик (как еще его называют геологи, «О») оставил после себя замечательный песчаник, известняк, доломиты, глины и даже горючие сланцы. Большинство из этих минералов выходят на поверхность южнее Петербурга, где огромный геологический массив – Ордовикское плато – вдруг обрывается уступом. Этот 30–50‑метровый обрыв тянется через всю современную Ленинградскую область и Эстонию, от реки Сяси до порта Палдиски на Балтике и называется Балтийско-Ладожским глинтом (это довольно редкое в нашем языке и пришедшее от датчан слово: glint – обрыв, уступ, утес) [320] . Этот глинт-обрыв пересекают на своем пути несколько знакомых нам рек и речек: Копорка, Ижора, Тосно, Поповка, Лава, Саблинка и др. Воды этих рек способствовали, как говорят геологи, «обнажению горных пород» ордовика. Тут и начинались выработки для молодого Петербурга.
Больше всего ценился глауконитовый известняк, прочный и легкий в обработке. Если я поясню, что глауконит – это голубовато-зеленоватый минерал, относящийся к «группе гидрослюд подкласса слоистых силикатов», то для большей части читателей это ничего не скажет. Более выразительны термины «дикий камень», «дикарь». Так с древних времен называли глауконит. Именно его и добывали в Путиловском, Тосненском, Ропшинском и других месторождениях при Петре I и везли в город. Он и шел в фундаменты, для основания цоколей колонн, им облицовывали здания. И сейчас его слои толщиной до полутора метров можно видеть на берегах реки Тосны у поселка Ульяновка. Вдоль реки Славянки залегает шестиметровый слой глауконитового известняка и т. д. [321]
Кроме глауконита, при строительстве использовали знаменитый «мячковский камень» – белый известняк, пласты которого тянутся от Рязани до Архангельска, в том числе в бассейне реки Онеги [322] . Этот особо стойкий известняк славился у древнерусских строителей и шел на строительство знаменитых соборов Владимира, Суздаля, Юрьева-Польского и, конечно, Москвы – ведь Мячково, давшее название известняку, находилось на берегу Москвы-реки. Точно известно, что он применялся для сооружений в Петергофе. В 1719 г. какие-то галереи там тесали из «мячковского камня» [323] , хотя везти его могли и с Онеги.
Производство кирпича по голландской методе развивалось в окрестностях города, преимущественно там, где залегали нужные для этого дела глины, а также были вода и топливо для обжига (Тосно, Шлиссельбург, Стрельна, Мартышкино, Петергоф и др.). Часто упоминаются «Новые кирпичные заводы», которые находились по Неве «за Канцами», то есть выше Охты. Они выпускали сотни тысяч штук кирпича в год нескольких видов: красный, «железного вида» и «белый печной»[324]. Весной 1719 г. ведение над всеми кирпичными заводами было передано голландцу Тимофею Фонармусу, ставшему, согласно указу Петра I, «инспектором заводов». Сделали это для того, чтобы увеличить объем выпуска кирпича.
Перед Фонармусом была поставлена задача: в 1719 г. изготовить 3 млн штук кирпича и 1,5 млн штук черепицы, а в 1720 г. увеличить эти объемы соответственно до 12 и 3 млн штук в год[325]. Фонармус с таким заданием не справился, хотя выпуск кирпича и увеличил. По данным на 1721 г., на кирпичных заводах вокруг Петербурга обожженного кирпича было заготовлено к вывозу 2 883 000 штук, а сырого для обжига лежало еще больше – 3 700 000 штук. И тем не менее кирпича на стройки не хватало – только миллион штук требовалось на переделку Государева бастиона в Петропавловской крепости, полмиллиона нужно было на складывание стен Петропавловского собора. Столько же ушло на Госпиталь на Выборгской стороне и т. д. Словом, всего в 1721 г. требовалось 10,5 млн штук кирпича.
Возможно, поэтому в феврале 1721 г. Петр распорядился «поставить из Галандии на караблях будущим летним временем кирпичю крепкого два миллиона, черепицы самой хорошой для крышки домов Е. ц. в. двести тысяч». В том же году голландский корабль «Сусанна» доставил в Петербург первую партию желтого кирпича (40 тысяч штук)[326].
Однако я сомневаюсь, чтобы на кораблях из Голландии было привезено за короткий срок два миллиона штук кирпича. По-видимому, к середине 1720‑х гг. свое кирпичное дело наладилось. Для строительства здания Двенадцати коллегий в 1724 г. было заготовлено 6 177 840 кирпичей трех сортов[327]. Этот голландский кирпич кое-где сохранился и до сих пор – его узкие полосы мы можем видеть в стенах даже перестроенных позже зданий Петербурга.
На кирпичных заводах делали также «кривую черепицу… по галанскому маниру», или «черепицу же лобастую», которая шла на углы крыш[328]. На заводах Фонармуса наладили и производство нескольких видов изразцов («образцы» или «обрасцы»): белые, зеленые и «живописные»[329]. Так как кирпич клали на извести, то и ее требовалось для строительства очень много, и это вызвало расширение ее производства в окрестностях города. Традиционно известь доставляли в бочках с мест ее жжения (Пудожские известковые заводы под командой Евсея Савинкова) на судах прямо к месту стройки[330] и там готовили к использованию («известь творили»).