Писание предисловия к собственному собранию сочинений мне, человеку хотя и старому, но еще живому и, как кажется, еще достаточно разумному и адекватному, оказалось весьма сложным делом. Несколько раз я начинал сие писание и бросал, вспоминая, как мучился мой друг, покойный великий ученый Виктор Живов, когда сочинял подобное предисловие к сборнику своих статей «Разыскания в области истории и предыстории русской культуры» (М.: Языки славянской культуры, 2002). В конечном счете у него получилась замечательная новелла, изящная и глубокомысленная, у меня такой, к сожалению, не получится.

На пути автора подобного писания возникает масса проблем, множество открытых и скрытых рифов и скал. Ладно, Харибду собственного величия я преодолеваю легко – я и начал это предисловие с того, что еще адекватен. Сциллу самоуничижения я тоже благополучно миную, полагая, что если Ирина Прохорова – выдающийся книгоиздатель научной литературы современной России – сама предложила мне издать десятитомник моих сочинений, то, уж наверное, не все, что я писал последние 40 лет, – черт побери! – так уж плохо.

Но дальше возникают рифы, обойти которые уже труднее. Живов в своем предисловии писал: «Читая собственные сочинения прошлых лет, с особенной отчетливостью ощущаешь, насколько скоропортящимся продуктом оказывается наука вообще, а твои личные опыты – в особенности. Те идеи, которые казались столь увлекательными двадцать лет назад, теперь выглядят наивными и схематичными, ту словесную ткань, которая гармонически, как тогда представлялось, с этими идеями сопрягалась, ты ощупываешь теперь с ощущением слепца, обманутого незнакомой дрянью»[1]. Ну, тут уж галеру Виктора понесло на скалы Сциллы – его статьи превосходны, они не застарели и часто цитируются. Но им затронута важная проблема, которая волнует и меня. Научные труды, как их авторы и люди вообще, с неизбежностью стареют, и, может быть, возможно историку на пару веков спастись от полного забвения только стилем – литературность лекций Василия Осиповича Ключевского второе столетие не позволяет унести их безжалостным потоком времен в Лету, хотя со многими идеями блестящего лектора согласиться уже невозможно.

Начав читать себя – ужасное выражение, – я, кроме схожего с Виктором чувства, еще ощутил настойчивое желание что-то в книгах дополнить, учесть вышедшую литературу по теме и вообще переписать заново то одно, то другое, то третье. Это так естественно в обращении со «скоропортящимся продуктом» – научным трудом. Сходные ощущения возникают у множества авторов. Моя жена перевела уже дюжину книг и очень не любит, когда автор переводимой ею книги… жив и здоров. Как только он узнаёт, что его книга переводится на русский язык, тотчас начинает слать многочисленные исправления и дополнения, а потом еще править и сам перевод, что сильно усложняет работу переводчика. То ли дело покойный автор, он тих и непритязателен!

Понимая, что переписать даже какие-то куски из книги – задача нереальная, ибо это новая трудоемкая работа, я впал в тоску. И из нее меня неожиданно вывел мой молодой коллега и друг историк Евгений Акельев, который сказал, что книжки мои давно вошли в научный оборот и нет смысла что-либо править в том, что уже утвердилось, что стало частью историографии, которая, учтя эти книги, уже развивается дальше по своим законам. Столь неожиданное применение древних пословиц про перо и топор и про то, что вступать в ту же воду дважды невозможно! И я смирился. Поэтому править ничего не буду и посему прошу снисхождения у читателя.

Наверное, будет уместно сказать здесь хотя бы немного о себе и как я дошел до жизни такой, при этом памятуя, конечно, угрозы со стороны Харибды тщеславия и самолюбования. Мне кажется, что я не мог не стать историком. Я, провинциал по рождению, обычно говорю, что родился в столице, только опричной, имея в виду резиденцию Ивана Грозного – Александровскую слободу, ныне город Александров, что в сотне километров от Москвы. Место рождения оказалось необыкновенно важным в моей судьбе. Кажется, что об этом я исчерпывающе написал в мемуарах, изданных недавно «Новым литературным обозрением»: «В километре от моего дома, на противоположном берегу реки возвышался Успенский монастырь – бывшая Александрова слобода – опричная столица Ивана Грозного, место некогда страшное, лютое. Многое там было перестроено позже, но главные соборы и колокольня сохранились со времен царя-убийцы. В Троицком соборе, возле медных врат, умыкнутых Иваном из Великого Новгорода во время кровавого погрома 1570 года, меня крестили в старинной купели, в этот собор меня приводила бабушка на богослужения, которые совершенно не волновали меня. Зато, стоя в храме, я вспоминал страницы „Князя Серебряного“ и думал: „Вот тут стоял князь, а тут Малюта Скуратов, а вон оттуда выходил сам царь“. Казалось, что, особенно в сумерках, царь Иван присутствует здесь. Порой я со свечой в руке поднимался по узкой лестнице на колокольню, с которой якобы слетел на крыльях отчаянный русский мужик и видел над собой низкие покрытые копотью потолки, наверное, думалось мне, еще от факелов времен Ивана, который тоже по этим же стертым каменным ступенькам залезал наверх трезвонить в колокола. И меня била дрожь от страха и восторга. А еще вместе с приятелями мы искали следы подземного хода из Слободы к реке (нет в России ни одного более или менее известного места, где бы старожилы не рассказывали предание о тайном подземном ходе). А еще была мечта прославиться на весь мир: найти, подобно героям романа „Бронзовая птица“, либерию – библиотеку Ивана Грозного, – ведь считалось, что она где-то тут закопана. Наши раскопки были недолгими: хозяева огородов, окружавших монастырь, обычно гнали нас в шею с нашими лопатами и ломами. Но все-таки раз нам крупно повезло – мы выкопали полуистлевшую рукоятку сабли. И тогда меня будто током дернуло – буду историком!»

Как в романах Кинга, из этой рукоятки «нечто» вошло в меня и живет во мне до сих пор, определяя, как гирокомпас, мое движение в умственном и физическом пространстве. Жгучий (именно жгучий) интерес к истории не утоляется во мне уже восьмое десятилетие, что и приводит к непрерывному писанию книг и статей, сценариев и синопсисов. Прошлое для меня давным-давно стало моим сегодняшним днем и днем будущим. Я живу одновременно там и здесь, остро ощущая эту связь. Порой на лекциях по источниковедению я посылаю по студенческим рядам конвертик, на котором рукой императрицы Елизаветы Петровны написано: «Ивану Ивановичу Шувалову», и говорю, что вот она, эта живая связь прошлого и настоящего: этот конвертик держала в своей ручке прелестная государыня, а теперь, почти три столетия спустя, держите вы! – разве вас при этом не пробивает ток времен, идущий через века? Не всех, но некоторых, как некогда меня, пробивает – вижу по глазам.

Конечно, я не живу в башне из слоновой кости и настоящее больно ранит и меня, но все-таки созданный моим сознанием мир является истинным спасением от соприкосновения с порой гнусным настоящим. Тут, в этом мире, я – «в замке король» и ничто суетное не отвлекает от моего занятия. Оказалось, что благодаря этой связи, этому миру я благополучно и незаметно для себя прожил почти всю свою жизнь и вот даже удостоился собрания сочинений.

Следовало бы посвятить несколько страниц благодарностям всем, кто читал, обсуждал, рецензировал, помогал, содействовал моим писаниям, и, подобно моим западным коллегам, надо бы не пропустить даже тех, кто благосклонно кивнул в мою сторону и пр., но делать этого не буду – непременно кого-то пропущу. Лишь хочу сердечно поблагодарить Ирину Прохорову – инициатора этой затеи с изданием моих трудов и всех, кто ведет работу с моими книжками в издательстве «Новое литературное обозрение».