Путник шел дорогою

Старой, не прямою,

Через лес тот путь лежал

Тонкою тропою…

И застала его ночь

На тропинке этой —

Сколько оченьки ни три,

Не видать просвета…

Конного я приметил издали.

Маленькая, едва различимая фигурка всадника появилась на самом краю холма. Он медленно, словно нехотя, приближался, нарастал, поднимая за собой клубы пыли. Уже можно было разглядеть, что он ехал споро, торопился, подхлестывая коня. Следом за всадником поспешала сменная кобыла.

По всему видать, гонец, прикинул я без особого интереса. Мало ли с какими вестями послали конного. Не зашиб бы второпях – и ладно.

Я продолжал идти по дороге, что текла через бескрайние поля, изредка поглядывая на одинокого всадника впереди. Места здесь были не глухие, конный шел резво, а значит, лошади были еще свежи, да и у наездника сил доставало. Скорее всего, из ближайшего острога путь держит.

Я сдвинулся от беды подальше к краю дороги.

Давно я не бывал в здешних местах. Красна наша земля, всем лепа, да везде по-своему. Бескрайни дороги Руси Сказочной. Столь обильны места: горные неприступные хребты Ур-горы и тайны Дивьих племен; болотистые топи Дали, где прячутся легенды о чуди белоглазой; необъятные, выжженные солнцем, разметанные ветром степи Крайни, где наши граничники стойко держат набеги псоглавцев; холодные и неприветливые снежные пороги северных Олов, где еще можно встретить (по слухам) следы волотов-гигантов. Много, много верст лежит по землям родным. Говорят, на восток аж до самого Бескрайнего моря, где заморская нечисть, чужие племена, другие обряды да обычаи.

Я мечтательно улыбнулся: побывать бы там, пополнить записи новыми, никем не виданными чудесами. Но это все грезы, а пока что путь мой лежал через земли под крылом Гавран-града.

Сильны были здешние князья, богаты угодья, обильны пашни. Да только интересу мне с людского достатка было мало, гнал меня вперед свой расчет: слух шел, что в окрестных деревнях у Ворожьей стойки, что на северных окраинах княжьих земель, лихо завелось. И вроде как слухи шли смутные – то ли мор, то ли беды разные, а только проведать надо было. Шанс такой упускать никак нельзя. Лихо нечисть редкая да дюже сильная. Много бед приписывают ей, когда просто падеж, когда неурожай, да только если и на самом деле лихая беда пришла, то времени терять было нельзя – коли не унять в пору волну несчастий, все земли захлестнуть может. Рассказывал как-то старый Баян, что было пару раз такое, что все земли Руси Сказочной лихо накрывало, темные времена наступали. Брат шел на брата, друг другу ворогом становился, злоба в сердцах селилась беспричинная, злоба да зависть. Уходила радость с земель родных, беда за бедой чередом шли, друг за дружку цеплялись. Немало тогда ведуны сил тратили, пытаясь образумить людей, изгнать зло лихое. Немало голов было сложено. А потому долг мой был – убедиться, может, бают нечистики-балаболы, может, к случайной беде лепят недолю.

За своими размышлениями я как-то не приметил, что всадник оказался уже близко.

Увидав меня, он саданул коня сильнее. А как только поравнялся, рванул поводья и затормозил. Скрылся в столбе сухой пыли и лошадиного ржания.

Закашлявшись и утирая запорошенные глаза, остановился, силясь разглядеть наглого всадника. Негоже с ведунами так озорничать. Но не успел я разразиться гневной тирадой, как из клубов на меня буквально выпал парень-гонец.

Только сейчас я смог его разглядеть.

Еще молодой, лет шестнадцати от роду. Обычный разъездной на посылках. Высокий, загорелый до меди, с копной взъерошенных, не видавших гребня выцветших волос. Бешеные глаза радостно смотрели на меня.

– Гой еси, ведун! – звонко крикнул мне парень прямо в лицо, соскочив с коня и отвесив скорый поклон. – Благость какая – встретить тебя. Ты-то нам и нужен!

Я недоуменно пробормотал что-то невнятное, вопросительно уставившись на гонца. Отказать в просьбе о помощи я, конечно, не мог, но редко когда люди сами выискивали ведунов. Обычно куда ведун приходит, там и смотрит, как Быль и Небыль живут вместе. А коли какая беда, то уж нечисть сама разносит слухи, полнится земля говором да пересудами. Слушает ведун байки нечистиков, на ус мотает, где кому помощь нужна – туда и идет. Я так про лихо-то и прознал – с неделю назад один разговорчивый аука поведал, мол, ему рассказал леший из соседнего ельника, что одна обдериха болтала знакомому попутнику, будто ей говорил знакомец баламутень, что… и так по всей земле. Вот и шел проверять слухи. А чтобы вот так, конными искали? То, видать, острая нужда.

Да и позволить себе мог такое не каждый.

А парень между тем затараторил:

– Князь наш из Гавран-града гонцов во все стороны разослал, по всем землям. Мол, ищите ведунов, кого найдете – зовите. Мы на коней да помчали волю князя исполнять. Вот я тебя приметил, радость-то какая! Свезло: и полдня пути не проделал, тут ты, ведун. Едем, держи сменную клячу, еще свежие – быстро назад домчим. То-то князь порадуется.

Ошеломленный таким напором парня, я послушно взял поводья. Стал взгромождаться на недовольно фыркающую кобылу. Кое-как забравшись, стукнув пару раз себе по затылку коробом и примостив посох к ноге, с опаской глянул на косящую на меня лошадь. Мало того что наездник я был плохой, так еще и кони меня, мягко говоря, не жаловали. Хотя ведунов живность обычно любит, да и я со всякой птичкой, зверушкой общий язык найду. Но вот лошадям я не нравился наотрез. Впрочем, на этот раз мне повезло, и кобыла решила не артачиться. То ли ей хотелось поскорее домой в стойло, то ли побаивалась гонца, но она лишь всхрапнула и потрусила следом за вскочившим уже на своего жеребца парнем.

Немного придя в себя, я крикнул впереди трусящему гонцу:

– Что за беда-то у князя?

Он пожал плечами, отозвался через плечо:

– То мне неведомо, ведун. Князь передо мной ответ не держит. Сказано было найти – нашел. – Он лихо повернулся, оскалился в добродушной подростковой улыбке. – К ночи будем в граде, там все и узнаешь, да?

Я кивнул.

Значит, узнаю.

Если князю такая острая нужда, что по всем сторонам разослал гонцов, то дело может быть серьезное.

Ветер весело затрепетал под рубахой, выдувая пот. Бодрый перестук копыт разбавил погожий теплый денек. Я, доверив своей кобыле следовать за неугомонным парнем, просто пытался удержаться в седле.

Уже почти стемнело, когда мы подъехали под самые стены Гавран-града. Высоченный частокол громадой нависал над двумя всадниками. Из узких бойниц за нами пристально следили стражники. Ворота уже наглухо были закрыты, и ночевать нам на дороге у проезда, коли б не мой шустрый провожатый. Парень удало свистнул, гаркнул с силой не по годам мощным голосом:

– Эй, выжлецы башенные, отворяй ворота. По княжьему поручению ведуна привез! Шустрее, бедоносцы!

Я с легкой опаской подумал, что вот сейчас уставшие охранцы как саданут звонкой стрелой наглому служке прямо в горло, вколотят слова дерзкие обратно. Ну ладно, стрелу не пустят, но хотя бы древком копейным отходят.

Не успел я допридумывать, как и каким образом разберутся стражники с гонцом, а ворота уже споро отворялись. Воистину срочное дело у князя – обычно ленивых сторожевых с полчаса докричаться, докликаться. Еще только тяжелые громадины отворялись, а мы уже прогарцевали в город. Я поглядел на стражников, благодарно поклонился за службу. Хмурые бородатые дядьки в одинаковых кольчугах и шлемах, с одинаковыми копьями и узкими топориками за одинаковыми боевыми кушаками одинаково кивнули в ответ. Почтительно приложили руки к одинаковым широченным плечам.

Гавран-град встретил нас лишь собачьим лаем и приглушенной возней служек внутри дворов. Все подворья уже захлопнули свои ворота и ставни, и теперь там творилась уединенная вечерняя жизнь, не касающаяся посторонних и соседей. Мы покружили минут с двадцать по широким, мощенным бревном улицам, пересекли главную площадь, обогнули идолище и въехали в красивые, богато изукрашенные, но все же явно сделанные под бой княжьи ворота.

Терем князя был без преувеличения прекрасен. Обилье изразцов, узорчатой резьбы, пестрых красок. Широкие ступени круто уводили под своды приемных. Чешуйчатые крыши острыми пиками грозили темному небу. По всему широкому подворью горели огни смоляных чадил, прилаженных к массивным резным столбам. Меня сложно назвать частым гостем в княжьих хоромах, но расположение палат было типичным: вокруг главного терема, обрамляя широкий двор, раскинулись конюшни, женские покои, братина дружинников и схорон. Скорее всего, за теремом находились еще подворья служек, погреба с припасами и прочие хозяйственные помещения. Право, не выставлять же их перед гостями.

Когда мы спешились, провожатый мигом подхватил у меня поводья кобылки, что-то шепнул подоспевшему стражнику лично из дружины князя, судя по знатным доспехам, и исчез вместе с лошадьми.

Дружинник коротко, но почтительно кивнул мне и сделал приглашающий жест. Пройдем, мол, в палаты.

Сначала я подумал было предложить обождать утра – негоже тревожить князя в поздний час, – но передумал. Если владыке позарез занадобился ведун, то вопрос учтивости не берется в расчет.

И я послушно проследовал в указанном направлении.

Мы порядочно поплутали по полутемным коридорам, но все же вышли в светлую залу. Я шагнул через порог и услышал, как за мной тут же затворилась массивная дверь. Оказавшись в приемном княжеском покое, я с легким интересом оглядывался, осматривая убранство стен, богатые паласы на полах и множество резных лавок в круг. В зале не было никого, кроме мужчины средних лет, сидящего на костяном низком троне.

Князь.

Даже без верной охраны, обязательной при любых приемах.

На вид ему было лет сорок. Сдающий уже, слегка оплывающий, но еще крепкий мужчина, широкоплечий, закаленный в боях. В темных, спадающих на уши и прижатых золотым княжеским обручем волосах уже пробивалась седина. Лицо его было строгое, хмурое, обрамленное холеной бородой. Я бы сказал, что лицо шло его статусу – наверное, такое примерно лицо и приходило б на ум при упоминании слова «князь». Темные глаза смотрели на меня. Одна рука, могучая, сильная, упиралась кулаком в колено, другая же барабанила по подлокотнику трона.

Это нервное повторяющееся движение было здесь чуждым, лишним. Оно портило весь образ владыки.

Князь явно был взволнован.

Он еще с минуту разглядывал меня, после чего встал, прошел через всю залу (при этом тени князя, отбрасываемые от многочисленных лучин, развешанных вдоль лавок, тряско заплясали по стенам и полу). Остановился напротив меня.

Князь был могуч. Я не мог пожаловаться на свой рост, но владыка был на добрую голову выше. Про размах плеч я уж вообще молчу. На его фоне я, наверное, выглядел как воробушек.

Он немного постоял, помедлил и слегка поклонился, приветствуя меня. Забасил:

– Добра тебе, ведун! Благодарю, что откликнулся на зов мой и прибыл не мешкая. – Он пожевал губами, словно выискивая во рту нужные слова. – Прости, что, пренебрегая обычаями гостеприимства, не приглашаю сначала отдохнуть, потрапезничать, попариться, да только неспокойно сердце мое. Беду я чую, а потому спешу с ведающим человеком поделиться. Утешь меня, скажи, что торопиться не след, и будем решать все по уму. Ты первый, кто явился. К тебе и спрос.

Я также поклонился, как того требовал обычай. И хотя изначальным моим желанием было скинуть с плеч тяжелый короб да потянуться после долгой езды, я все же перешел сразу к делу. Видно было, что пора такая.

– Ведун всегда откликнется на зов о помощи, князь. Ты звал, и я пришел. Имя мое Неждан. В пути гонец мне сказал, что величать тебя князь Межемир. Впрочем, на том мои знания и заканчиваются. Ты прав, коли срочно тебе ведун занадобился, то обойдем обряды приветственные – говори беду свою.

Князь сверху вниз разглядывал меня:

– Ты, конечно, молод, ведун… – Он вновь помялся. – Впрочем, выбора у меня нет.

Я не обиделся.

Разумно всегда искать крепкого, умудренного годами знатока. В любом деле это работает. Возраст добавляет авторитета. Будь у меня с проседью борода, испещренное морщинами лицо и пара шрамов, то не елозил бы князь. Но, как верно подметил Межемир, выбирать не приходится.

Из угла, оттуда, где не доставал свет ни одной из лучин, двинулась стройная женская фигура. Проплыла к князю, еле шелестя длинными, до пола, платьями. Застыла рядом.

Княгиня.

Жена.

Красивое молодое лицо. Властные черты породы, большие глаза. Припухшие и заплаканные.

А ведь я ее и не заметил, и не почувствовал.

– Брось, Межа. – Она обратилась к мужу по-домашнему, давая понять, что теперь никаких границ нет. – Ты просил помощи. Она явилась. Негоже плевать в протянутую ладонь.

Князь понуро кивнул. Буркнул что-то похожее на «ты уж извини, ведун» и изложил беду.

Считай, с полгода, зимой, под самые срединные морозы, одарила благость княжий дом дочкой.

Малютка Дара, третий ребенок, родилась здоровой, хорошей девочкой. Мамки повитухи только радостно кивали да сплевывали, опасаясь накликать сглаз. Дитятко росло, крепло, набиралось сил, обласканное любовью родных и всей дворни. Даже князь, мужчина хмурый, суровый, от лапоньки дочки растаял, нянчился с ней чаще обычного. Средний дитятя, Милад, двух лет от роду, был еще мал, а вот старшая дочка, Верейка, тоже привязалась к сестренке, дневала с ней, помогала матушке.

Все ладно было, все хорошо.

Да, видать, накликали.

Недели с две назад стала жена княжья, Драга, все больше в тревоге смутной ходить, таиться. Тень печали легла на лицо ее. Сторониться она начала мужа, а после уже и к Даре все реже заглядывать стала, все больше на попечение нянек ее оставляя. Долго допытывался князь, что стряслось с женой любимой, что кручинится она. Долго отнекивалась супруга, долго боролась, да только не такие крепости брал Межемир, а потому сломалась Драга, выпалила все. Боялась она с дочкой младшей наедине оставаться, стало от младенчика веять чем-то чужим. Порой бывало агукает малютка, играет с мякишем молочным и вдруг замрет, зыркнет на мать, рядом рукодельем занимавшуюся, и глядит.

Пристально. Страшно.

Не детский взгляд.

Хищный.

Дальше больше.

Стали и няньки одна за одной больными сказываться, пытаться увиливать от трудов. Княжна прикрикнула на них, пригрозила погнать, а одна из нянек возьми да ляпни: «Лучше уж со двора пойдем, чем с Дарой оставаться, матушка!»

Делать нечего, не силой же под бердышами нянек загонять. Осталась Драга сама с дочкой. Днем вроде хорошо все, ладно, но стоит чуть солнышку закатиться, так вновь странно да чуждо становится.

А пару ночей назад всех служек княжьих крик Драги перебудил. Нашли ее простоволосую, встрепанную. В углу покоев женских забилась, рыдая. Все кричала, причитала, плакала. Ничего путного не смог князь добиться от жены, кроме того, что дочка любимая в колыбельке своей вдруг хохотать стала.

Дико. Взахлеб.

Не смеется так дитятко полугодовалое.

А как Драга к кроватке с замиранием сердца подошла, как глянула на растянутый хищный рот… Большего от княжны добиться не удалось, лишь под утро отпоили настоями, успокоили.

С тех пор к ребенку заходили только сменить да покормить.

Ночью, думали, будет худо: плакать начнет, да идти боязно. Но нет. Молчит по ночам Дара. То ли спит, то ли…

Межемир закончил. Приобнял за плечи тихо вздыхающую, сдерживающую слезы Драгу.

– Я недолго думал, сразу отправил гонцов на поиски ведунов. Дело ясное, что дело нечистое. Может, сглазил кто, может, подменыш какой али еще что. – Он грустно помолчал. – Ты, ведун, посмотри. Вы умеете. Что за напасть с дочуркой, как снять? Я не поскуплюсь, озолочу!

Я нахмурился. Рассказ князя мне не понравился. Беда была явная, а вот путей к ней множество, и некоторые либо срочные, либо запоздалые. О чем я даже думать не хотел.

– Золотом да посулами богатыми не обижай меня, князь. Я не наемник, кто за барыш дело свое знает. Обо всем другом потом. Со смеха жуткого две ночи прошло?

Драга еще раз всхлипнула и кивнула.

– Тогда теряться не будем. Пока не знаю, что с чадом сделалось, медлить нельзя. Всяко может быть. – Я все же скинул с плеч короб. Добавил твердо: – Может быть и поздно.

Княгиня зарыдала, заслонив лицо руками.

Я не обратил на это внимания. Сейчас нужно было действовать жестко.

– Где светлица ребенка? Я иду туда!

За окном уже вовсю властвовала ночь.

Малышку последние дни держали отдельно, в небольшой светлице в дальней стороне женских покоев.

Я вошел в комнатку, темную и тихую. Лучину здесь не жгли, без присмотра за огнем не рисковали, а потому в комнату проникал лишь лунный свет через узкое, забранное узорчатой решеткой оконце.

Князь, лично проводивший меня до покоев, входить не стал, закрыл следом дверь. И правильно. Нечего тут ему делать. Надо будет – кликну.

Я, стараясь не шуметь, двинулся вперед, к колыбельке, стоявшей возле окна. С каждым шагом в меня все больше и больше начинало проникать смутное ощущение тревоги, переходящее в страх.

Не должно быть так в детской. Даже в самую страшную ночь.

Чуть расставив в стороны руки, чтобы не зацепить что в темноте, я шел вперед. Посох и короб я оставил прямо в приемной зале, без церемоний сгрудив их на одну из лавок.

Шаг.

Другой.

Крутой бортик колыбельки все ближе.

Еще шаг, и я заглядываю под прозрачную вуаль навеса, силясь рассмотреть детское личико среди пеленок и покрывал.

Бревно.

Я настолько опешил, что все страхи и чувство опасности улетучились. А я стоял с разинутым ртом и смотрел на корявое, чуть мшелое, покрытое буграми коры полено, бережно завернутое в детские простынки.

Вряд ли это была очень забавная шутка от бесившихся с жиру князя с княгиней, уж больно реальными были тревога Межемира и слезы Драги. А потому я начал перебирать другие догадки. То, что я видел бревно вместо ребенка в колыбели, сужало версии и означало, что в действии был мощный морок. На меня как на ведуна он не распространялся, а значит, был, скорее всего, не наведенным сознательно. Значит, злые колдуны и босорки отметались. А значит…

Погруженный в свои размышления, я не сразу сообразил, что полено смотрело на меня.

Разлепило два набрякших нароста коры, моргнуло ими раз, другой и уставилось на меня зеленоватым круглым глазом, внутри которого плавало три черных зрачка.

Я остолбенел.

Глядел на чудовищное бревно, а оно, в свой черед, смотрело на меня единственным своим глазом. И вдруг из-под пеленок, прикрывавших то место, где мог находиться рот, раздалось тихое хихиканье.

Что-то было во всем этом дикое, безумное.

Смоль комнатки, колыбель, выхваченная из мрака лунным лучом, застывший мужчина и невозможное, не должное быть бревно, лежащее в люльке вместо младенца.

И издевательское игривое хихиканье.

Постепенно заполняющее все пространство светлицы. Завораживающее монотонностью.

И, как ответ ночи на все это безумие, из мрака в дальнем углу дернулась фигура.

Как не так давно из угла тронного зала дернулась и двинулась княгиня-мать.

Только эта фигура, в отличие от Драги, была одета в черные страшные лохмотья, плетущиеся по полу, ползущие следом за каждым ее движением.

Эта рвань служила ночной гостье и покрывалом, и платьем, и капюшоном, превращая ее в бесформенную груду тряпья, из которой торчали две длинные когтистые ручищи, изрезанные ссохшимися сухожилиями.

«Загребущие», – почему-то пришло мне в голову сравнение, пока я, не смея пошевелиться, следил за плавными движениями чудовищной гостьи.

Ног у нее не было, она просто проплыла мимо меня, склонилась над колыбелькой, подставив под свет луны страшное серо-бурое лицо. Хотя лицом назвать это уже было трудно: полуистлевшая маска, провал носа, ссохшиеся жгуты кожи неверно натянуты на желто-коричневые куски черепа. Белые, нет, белесые, как паутина, жидкие пряди выбиваются из-под капюшона. Два зеленых огня маленьких глазок жадно смотрят на продолжающее хихикать бревно.

Меня чудище не замечало, увлекшись возней с поленом.

– Х-хор-ошо! – проскрипела темная тварь, карябая кривым когтем резвившееся бревно. Будто с ребенком играла. – М-мать. Н-нельзя. В-всех! Всех з-забрать! П-плохая!

Я следил за тем, как страшная гостья продолжает увлеченно сюсюкаться с бревном-нечистью в колыбельке, и медленно шагал назад. В сторону двери. Я узнал даже больше, чем надо, больше, чем хотел.

Честно говоря, я бы совсем не хотел этого знать – все самые страшные мои опасения стали явью.

Я осторожно вышел из детской, прикрыв за собой даже не скрипнувшую дверь.

Быстро, почти бегом, миновав все коридоры, я буквально бросился в приемную залу, заставив вздрогнуть сидевших в ожидании супругов.

Не совладал с собой, ткнул в Драгу пальцем, заорал, сорвавшись на хрип:

– Когда ты прокляла свою дочку?

Вскочивший князь кинулся ко мне, сгреб за шиворот, с силой приложил к стене. Ребра хрустнули, в затылке отдалось болью, а рот наполнился соленым вкусом крови, но я не отрываясь глядел на княгиню. Не сводил с нее взора.

Гнев на ее лице сменялся недоумением, на место которого неотвратимо приходило осознание.

Драга побледнела, еле слышно охнула и повалилась на пол.

Только тогда Межемир отпустил меня.

– Крикса? – спросил Межемир, бездумно глядя перед собой.

Драга, которую удалось привести в чувство, теперь сидела на лавке безучастной бледной тенью. Я порой косился на нее, всерьез опасаясь за разум княгини.

– Крикса, – кивнул я, – ее еще называют полуночницей. Нечисть, ведьма, умершая бездетной. Обычно ничего опасного собой не представляет, порой докучает младенцам, пугая их, заставляя кричать. Отсюда, собственно, и название. Но иногда…

Я замялся. Князь махнул лапищей: продолжай, мол, чего уж.

– Иногда мать может проклясть своего ребенка. – Глядя, как кулаки Межемира сжимаются, белеют, я тут же добавил: – Часто это происходит случайно, очень редко когда намеренно. Плачет ребенок, устала мать, измоталась, ну она и ляпни: «Да провались ты» или «Ох, проклятье мое». И этого достаточно, чтобы дать дорогу криксе. Является она тогда за ребенком, похищает его и утаскивает к себе в иной мир. А вместо него подкладывает в колыбель нечисть-деревяшку. И замороченные домочадцы видят не злобное полено, а свое дитя, растят его, заботятся, пока настоящий младенчик где-то там, у криксы. Что с тем ребенком происходит, я не знаю. Никто не знает.

Межемир молчал.

Драга дернулась, разлепила пересохшие губы.

– Я… – Совладать с голосом у нее получилось не сразу, он дал трещину. – Дара тогда очень капризничала, не спали ночей, няньки с ног сбились, я тоже… Я просто сказала…

Запнулась, сглотнула.

Молчали.

Князь молвил чуть погодя:

– Если, как ты говоришь, там деревяшка эта, то можно… – Он вскинул горячечный, полный надежды взгляд. – Можно как-то вернуть дочу?

Я ждал этого вопроса. Ждал и боялся.

Но тут юлить было никак нельзя. Потому как только хуже.

– Нет, князь. – Я выдержал взгляд Межемира. – По крайней мере, я таких случаев не знаю. Но сейчас надо крепко думать о другом…

Следующую фразу я постарался произнести с максимальным нажимом, чтобы дошло сразу и быстро:

– Сейчас нам крепко надо думать, как уберечь остальных ваших детей!

Супруги уставились на меня. Удивление в их глазах сменялось тревогой и ужасом.

– Беда в том, что для криксы мать, проклявшая ребенка, – плохая мать. – Я вспомнил скрипучий голос чудища в ночной комнатке: «М-мать! П-плохая!» – и поежился. – И она не успокоится, пока не заберет всех детей у недостойной, по ее мнению, матери.

Я встал.

За окном начинало бледнеть небо.

– Постарайтесь хоть как-то отдохнуть. Я пока буду думать. Нынче ночью попробую отвадить криксу. – Я постоял. Добавил: – Мои слова могут быть жестокими, но сейчас нам надо понять, как защитить оставшихся детей. Обещать я ничего не могу… но попробую.

И двинулся к выходу из залы, прихватив с лавки короб.

Спиной я ощущал весь ужас и горе этих людей.

Целый день я провел, разворошив свой короб и копаясь в записях Ведающих. Память не подвела меня: конкретных упоминаний об удачном возвращении ребенка нигде не было. По крайней мере, в нашем капище об этом не слыхивали. Но удалось найти и восстановить в памяти моменты по борению с криксой, дабы отпугнуть тварь от еще оставшихся детей. Никак нельзя было дать полуночнице утащить все потомство князя.

К вечеру я уже вовсю готовился к предстоящей ночи. Истребовал у нянек какие-нибудь вещи, игрушки детей. Долго пришлось уговаривать бабку-сиделку, дабы срезать прядь волос у старшей девочки: старуха упиралась, плевалась и бормотала отвороты. Даже слово ведуна было ей не указ. Я понимал ее: попади волосы княжны в дурные руки, и беды можно будет хлебать черпаком. Я осознавал риск такого шага, но прядь мне была нужна позарез, а потому пришлось привлекать влияние самого Межемира. Князь только коротко кивнул, и верная бабка отступила.

Укрывшись от любопытных взоров дворни в дальнем закутке подворья, я несколько часов со всем вниманием и тщанием мастерил куклу-манок. По моим подсчетам, крикса, если малышка Дара пропала примерно месяц назад, явилась бы за следующим ребенком через несколько дней. Так долго я ждать не мог, а потому решил выманить криксу, вырвать из ее привычного «кружения». Бормоча заветные наговоры, я не спеша, дабы не нарушить тонкий, единственно верный порядок, мастерил куклу. С тщанием вдевал в тряпичную голову настоящие волосы старшей дочки; протерев игрушечные ручки-ножки можжевельником и капун-травой, что достал из припасов, я одел манок в распашонку среднего ребенка, перевязал крест-накрест тесемки пояска и плотно запеленал в одеяльце. Голова немного гудела от напряжения, все же длительные наговоры требуют больших сил и средоточения, но я был доволен сделанной обманкой.

Собрав и подготовив все, я велел перенести кроватку ребенка в ту же светлицу, где последние дни обитал младший, точнее, его нечистая подмена. Княжьей чете приказал взять детей и ждать моих указаний.

Оставалось совсем немного.

Я дожидался ночи, сидя на почти вросшей в землю скамье возле внешнего забора подворья владыки. Ее, видимо, когда-то вбили здесь служки, чтобы отдыхать, не мозоля глаза князю и дружине. Я тронул ладонью теплое, нагретое за день дерево скамьи, повел туда-сюда. Хорошая лавка.

И продолжил глядеть вниз, на раскинувшийся окрест княжьего холма Гавран-град. В домах уже зажигали огни, город постепенно серел, мрачнел, густели тени вдоль улочек, слышался лязг засовов, окрики расходящихся с рынка торговцев и последних зевак. А над угоманивающимся от дневной суеты градом темнело летнее небо, нехотя отпуская багряно-желтое светило за далекие холмы.

Я всегда, сколько себя помню, любил смотреть на закат.

Чудилась мне в этом какая-то переходная пора, пограничье. То время, когда зыбкая связь между Былью и Небылью особенно видна. Протяни руку – тронешь.

Где-то зашлась истошным лаем собака.

Одна. Другая.

Перелив брехания разошелся волной по ближайшим дворам, понесся по городу, как жадный пожар в сухую погоду.

Растрезвонились. Угомонились.

Я проводил взглядом последние темные оттенки умирающего солнца, подождал, отлавливая тот миг, когда все краски в мире вдруг исчезают. Немного посидел, прислушиваясь к нутру, после чего хлопнул себя по коленям, резко поднялся.

Пора.

– Спать детям не давай, княгиня, пока я не вернусь! – В приемном зале были только мы: я и вся княжья семья. Как и в прошлую ночь, чадили лучины, плясали на стенах дрожащие тени. Я помолчал немного, посмотрел на сосредоточенного, слегка отчужденного Межемира, на бледную, тихую, крепко прижимающую к себе детей Драгу. Повернулся к дверям. – Сделаю что смогу.

И быстро зашагал прочь.

Ночь.

Такая же лунная, чистая и тихая.

Та же комнатка.

Я уже давно сидел на скамье неподалеку от принесенной кроватки, застеленной, прикрытой. Ждал.

Возле окна в колыбели копошилось полено, что-то невнятно бормотало.

За этот день, кажется, к ребенку никто так и не осмелился подойти. Нянькам строго наказали дитятко не трогать, а сама княгиня, зная теперь, что агукает в люльке вместо ее пропавшего чада, не могла даже помыслить о том, чтобы приблизиться к нечисти. Впрочем, полено это вполне устраивало: в отличие от настоящего ребенка, тваринка была неприхотлива.

Я ждал.

Все было готово. По крайней мере, я хотел верить, что готов. По моему повелению еще днем прислуга выставила в светлице детскую кровать, куда я поместил куклу. Наряженную в одежды детей, с заложенными остригами волос, тщательно запеленутую в детские простыни. Приманка!

Мне никогда еще не доводилось бороться с криксой за ребенка. Пару раз я гонял полуночниц от детей, но то было безвинное докучательство. Сейчас же речь шла о проклятье, а значит, тварь имела большую силу и власть. Можно сказать, ее саму позвали, пригласили и дали всю дозволенность.

…Я не сразу уловил невнятное движение в темноте.

Крикса опять пришла из того же угла, плавно поплыла мимо колыбельки, карябнув когтистой лапой по дереву подставки. Казалось, будто она наполовину состоит из густого черного тумана, клубящегося под лохмотьями.

Проплыла через лунный луч, двинулась по дуге вокруг комнаты.

Застыла у противоположной стены, повернула голову, тряхнув паутиной белесых волос. Блеснула страшной зеленью глаз.

– П-плохая! – заскрипела полуночница. Мне показалось, в голосе этом проскользнуло какое-то удовлетворение. – Ос-став-вила! П-плохая!

Она как-то плавно, незаметно вдруг развернулась и двинулась к кроватке.

При этом продолжала со скрипом бормотать:

– П-плохая! Заб-беру! Сб-берег-гу!

Ближе.

Еще ближе.

Крикса парила по комнате от стены к стене, с каждым разом неуловимо становясь все ближе к заветной кроватке. Теперь колыбель с поленом ее совсем не интересовала – все внимание ведьмы было сосредоточено на накрытом пологом спящем ребенке.

По крайней мере, она так считала.

Еще ближе.

Вот полуночница оказалась уже у самого бортика кроватки. Нависла над покрывалом, застыла. Склонилась, мягко отводя длинными узловатыми пальцами край полупрозрачной ткани.

Запустила руки.

Мгновение – и уже качает страшная старуха на руках закутанное одеяльце.

Бережно, ласково.

Бормочет.

– П-плохая! Сб-берегу!

Я сидел, не двигаясь, ждал. Я знал, что, поглощенная своим «кружением», своим стремлением, крикса не замечает меня. Многая нечисть обитает в замкнутом узком мирке, выбираться из которого не хочет и не любит. Впрочем, сегодня ей придется это сделать.

С минуту полуночница качала сверток, ласковым скрипом голоса баюкая его, но постепенно в ее движениях стало что-то меняться. Она задергалась, закривлялась. Какая-то неуверенность сквозила в каждом рваном приступе. Она, до того склонившаяся над ребенком, вдруг вскинула голову. Зеленые глазки заметались по комнате.

Спаленку наполнил гневный скрежет:

– Об-бманула! П-плохая! Нету, н-нету реб-беночка! – Она продолжала зыркать, кривые когтистые пальцы начали впиваться в одеяльце. – П-плохая! Кук-кла!

Полуночница уже металась. Руки ее выпустили покрывала, из которых выпала взятая и спеленутая мной с вечера приманка. Кукла мягко упала на доски пола, застыла, глядя безразличными угольками нарисованных глазок на лунный след.

– Кук-ла! – бесновалась крикса, мотая страшной головой. – Кук-ла!

И вдруг застыла. Замерла.

Глядя прямо на меня.

Почуяла. Теперь я вошел в ее «кружение» и стал его частью.

Я медленно встал и сделал шаг вперед.

Мы стояли друг напротив друга по разные стороны пустой кровати.

Первая часть обряда сработала прекрасно: удалось обмануть криксу, подманив ее запахом ребенка. Долго сооружал я куклу, прилаживал к ней волосы, кутал в родные вещи. Как были правы Ведающие: полуночница не особо может распознать дитя, влекомая лишь запахом родства. А наговор лишь усилил обманное ощущение.

И теперь предстояло самое сложное – убедить криксу.

Я знал, что в любой момент могу изгнать нечисть, заперев ей путь, – к этому я подготовился: под рубахой грели мягким теплом обереги, а за отворотом рукава, намотанная на руку, таилась заговоренная и омоченная в меду игла. Но это было на крайний случай. Потому что днем, пока перелистывал тертые страницы пергаментов, я поймал себя на простой и четкой мысли, что не прощу себе никогда, если хотя бы не попробую вернуть малютку Дару.

Я не знал, чего ожидать от жуткой криксы, одолевал страх, но был обязан попытаться! Если что пойдет не так – сразу втыкаю заговоренный гребень в изголовье кроватки, закрывая все.

Отмахнулся от настырного голоса наставника Стояна, забубнившего в голове: «Помнить должен каждый ведун – всех спасти нельзя! Не уяснишь это – сам себя поедом съешь, сгоришь в метаниях!»

Положил руку на край кроватки, глянул прямо в глазки криксы.

– Ошиблась ты! – Голос мой был тверд, хотя меня изрядно потряхивало. – Нет тебе здесь до́стали!

Полуночница продолжала поедать меня взглядом, жамкала полной гнилых зубов пастью. Высунула черный язык, провела по сухим остаткам губ.

– П-плохая! – уверенно заскрипела она. – С-слово с-сказан-но!

Нечисть шла на диалог, она понимала меня. Хотя и крыть ее довод мне было нечем. Я еще днем прикидывал варианты, как можно перебаять полуночницу. Ведь, по сути, она была абсолютно в своем праве, и это я сейчас влезал в чужое «кружение», в чужой обряд. Хотя по-хорошему мне следовало лишь поставить князя с княгиней перед фактом и оградить остальных детей. Но нет! Значит, будем выкручиваться.

– Отдай младшую! – рубанул я.

– П-плохая! – не слушая меня, повторяла крикса. – В-всех сб-берегу!

– Отдай!

– П-плохая!

– Отдай младшую!

– В-всех! П-плохая!

– Что хочешь?

Слова сами собой сорвались с моих уст. Нет, договариваться с нечистью о чем-то – дело для ведуна обыденное, часто в мире и уговоре бытуем мы с Небылью. Но чтобы попробовать поладить с нежитью, с порождениями, искаженными смертью? О том я не помышлял и даже не знал, возможно ли такое.

Полуночница замерла, перестала нудно скрипеть. Зыркнула бегло в сторону забытой всеми колыбельки. Едва заметно.

Я тоже не удержался, перевел взгляд.

С минуту ничего не происходило, но вдруг за край колыбельки уцепились темные тонкие пальчики. Дернулись, перебирая. И через мгновение из-под простынок вынырнуло маленькое деревянное тельце. Шустро пронеслось через комнату, бодро вскарабкалось к подножью кровати, уселось, свесив сучковатые ножки в ложе. Стало зыркать единственным многозрачковым глазищем то на меня, то на молчавшую криксу.

И потом затараторило.

Я не смог понять ничего, но страшное поленце что-то усердно втолковывало полуночнице, иногда тыча в мою сторону лапкой. После продолжительной речи полено повернулось ко мне и вдруг заговорило понятным языком:

– Хороший ты. – Голосишко у бревна был насмешливый, глумливый. – Нужный. Полезный! Хоть и ведун. Прав, прав.

Он вскочил, с ломким скрипом рассохшегося дерева потянулся. Крикса все это время парила напротив, глядя на мелкую нечисть. Даже бормотать перестала.

– Жалко, – между тем продолжало тараторить бревно, поводя лапками. – Жалко отдавать. Девочка хорошая. А мы в своем праве. Но! Хороший ты. Нужный!

Он посмотрел на криксу, хихикнул.

– Хоть и ведун!

Слушая непонятные размышления чудовищного полена, я никак не мог собраться с мыслями. Какой нужный? О чем помышляет эта деревяшка? Получается, что он принимает решения? Дурость какая-то.

Бревно, видимо, угадав мое смущение, шлепнуло себя по куску коры, служившему лбом.

– Да, непонятно! Полуночница, с ней не договоришься. Она одержима. У нее есть проклятье, она за ним идет, оберегать ребенка. Спасти. Ты не договоришься. Я договорюсь! Почему? Потому что ты нужный! Сам сказал: «Что хочешь?»

Он подпрыгнул ближе ко мне, зеленоватый глазище зыркнул в упор влажными зрачками.

– Сам сказал, ведун! Идет? Идет? Что хочу. Я сам найду, с тебя взыщу. Что хочу. Идет? А с ней я договорюсь.

И он кивнул на продолжавшую парить, словно в дреме, криксу.

Эта сумбурная, сбивчивая речь полена отдавала чем-то плохим, непонятным, но у меня сейчас появилась робкая надежда на спасение ребенка. Уговор с нечистью, взыскать с меня «что хочешь»? Я прикинул, что взять с меня можно лишь жизнь. А что моя собственная жизнь взамен жизни невинного младенца, маленькой девочки, спрятанной неизвестно в каких тайниках Небыли? А не для того ли меня и готовили, чтобы помогать миру? Даже ценой собственной жизни.

Я шумно сглотнул, выдавил из себя:

– Ты… вы возвращаете целой и невредимой девочку Дару, оставляете в покое остальное потомство князя. Уговор?

Полено хитро прищурилось, скрипнуло корой, ударило лапкой-сучком о бортик кровати.

– Уговор, ведун! Помни: слово дал!

Он метнулся к криксе, что-то пробормотал, и та послушно молча поплыла в темный угол. Откуда не так давно внезапно появилась.

Полено чуток посидело на краю кровати, после шустро спрыгнуло и засеменило, перебирая веточками, как паук, следом за полуночницей. Уже почти растворившись во мраке, крикнуло:

– Помни, ведун!

И комната окончательно опустела.

Я остался стоять, силясь понять, осмыслить все произошедшее. Не хотелось думать, что же такое могут затребовать нечистые, взамен расставшись со своей законной жертвой. Ощущение, что я только что ввязался в какую-то мерзость, было полным. Но все мои мысли улетучились, когда вдруг в колыбельке у окна я услыхал легкое шебуршание.

На ватных ногах осторожно я подошел к окну. Заглянул в белые, озаренные лунным светом простыни.

Среди разметанных пеленок лежала маленькая хорошенькая девочка.

Хлопала длиннющими ресницами, тихо агукала и пыталась поймать ртом пальчик левой ноги.

Дара.

Оставаться на празднование я наотрез отказался. Несмотря на уговоры не помнящих себя от счастья Межемира и Драги. Уж князь грозился и обидеться, но я был непреклонен.

Когда я вошел в тронную залу с уже начинающей засыпать малюткой на руках, началось нечто невообразимое. Крики, слезы. Через полчаса не спало уже все княжье подворье, а там и все окрестные дома. Полетели слухи, сплетни, стрелы иносказаний засвистели над городом. В итоге к утру уже самые проворные судачили, что, дескать, у князя сам Кощей похитил младшую дочу, но явился ведун-богатырь, три дня боролись они со злодеем в царстве Мары, да вырвал ведун из лап злодея дитятку, спас и вернул любящим родителям. В общем, история стала легендой, легенда – глумом, а там, глядишь, и баек насочиняют.

А я был измотан и растерян. Вместо пиров хлебосольных попросил лишь отоспаться да в путь припасов.

Распрощавшись с княжьей четой, я только вышел за ворота подворья, как чуть не столкнулся лбами с молодой девушкой, соскочившей с лошади. Следом за ней еле поспевал мальчишка на гнедом жеребчике.

Гонец.

А девица, судя по очелью, ведунка.

Спешила. Глянула на меня быстро, обдала искрами зеленых глаз. Сразу поняла все.

– Опоздала, – грустно сказала она, – уж мы спешили, всю ночь гнали.

Голос у нее был мягкий, текучий, не свойственный обычно звонким молодухам. А легкая обида добавляла нотки ласковой тоски.

Я стоял, разглядывал ее, невысокую, ладную. Одета она была в простую походную раскидку, когда-то черную, но теперь почти до ворота пыльную. На бедре сума, в руке легкий ведунский посох. Милое лицо, простое, приятное. Русые, по плечо резанные волосы. Обычная девушка.

Друг по ремеслу.

– Опоздала, – виновато развел я руками. – Все обошлось, сестричка.

Я запнулся, смутился, представив, как выгляжу: мятый, уставший, измотанный и растерянный. Буркнул:

– Неждан.

Протянул руку.

– Лада.

Ведунка пожала протянутую ладонь, улыбнулась. От былого расстройства мигом не осталось и следа. В зеленых глазищах блеснул живой интерес:

– А расскажи, что было? Пока ехали по граду, от каждой лавки баяли, что какой-то ведун чуть не войско нежити поразил, громы-молнии над покоями княжьими полыхали.

Она непринужденно взяла меня под руку, пошла рядом, мимоходом отвадив гонца, ойкнувшего было про возмещение от князя за хлопоты, – пустое, мол. И мы пошли вниз по улице.