— Значит, желательно вам про Чапая узнать? Откуда он будет и что он есть? А вы бы сами его спросили. Чапай прост, чиниться перед бойцами не станет.

Прохор Семёнов не торопясь взял добрую щепоть махорки из кисета, протянутого ему коротко стриженным рыжим парнем, свернул «козью ножку» и закурил.

Он сидел на чурбаке перед домом, в который определили их взвод на постой. Вокруг него прямо на земле, покрытой свежей, только пробившейся на свет молодой травой, устроились бойцы из последнего пополнения.

— Я, конечно, вас постарше, ровесник Чапаю, да голубей с ним мальчишкой не гонял, не довелось. А воюем вместе второй год. Он начальник дивизии, я, значит, стрелок, по-старому — нижний чин. А впрочем, оба мы Красной Армии бойцы, ягоды с одного поля.

Прохор помолчал, потёр рукой колючую щетинистую щеку. Молодые бойцы с ожиданием глядели на него.

— И до чего вы все любите про Чапая слушать, точно не солдат он, а Иван-царевич. Я вам сказок говорить не буду, — вы не ребятишки, и я не дед. Чапай на Ивана-царевича похож, как ты на прежнего царя Николашку. — Прохор ткнул пальцем в рыжего бойца, угостившего его махоркой.

— Ты из кого будешь? Из крестьян? А ты? — спросил он другого. — Из рабочих? Hy вот и Чапай такой же. Из крестьян Чапай, рабочий человек. Сказывают, и родился где-то он в этих местах, в Поволжье, бедняцкий сын. Слыхал я, что с восьми лет он батрачил, свиней пас, потом плотничал. Другим, значит, дома́ ставил, а сам бездомный. Будто он даже шарманщиком был. Ходил по городам и деревням, крутил шарманку и песни пел. Запоёшь, когда жевать нечего!

Ещё у купцов в мальчиках Чапай служил. Это уж точно я знаю. Hy и лют же он на купца с тех пор! Как сатану, купца ненавидит.

А германскую войну Чапай от начала на передовой в окопах провёл. Вся грудь в ранах и в георгиевских крестах. Воевать он бесстрашный. Hy и хитёр тоже. В разведку ходил, так германца, как хочешь, вокруг пальца обводил. Вернётся из разведки, расскажет, что́ видел, предъявит трофеи, — генералы и офицеры ушами хлопают, глазами моргают. Им до того и вовек не додуматься, что сделает запросто Чапай. А между прочим, всё остается как было — они у царя генералы и офицеры, Чапай — солдат. Разве же царь рабочего человека в офицеры пустит?

А у нас Чапай, гляди-ка, царских генералов почём зря лупит. И должность у него, если по-старому считать, чисто генеральская — над дивизией начальник. Ты это прикинь, мужицкий сын, вот тебе в наглядности и ясно будет, что́ значит советская власть — рабочего с барином, солдата с его высокопревосходительством генералом сменяла местами.

За что, спросишь, дана Чапаю от советской власти генеральская должность? За то, что преданный народу человек. А потом — орёл. Что сам он ни в какую страха не знает, — это ещё, можно сказать, полдела или того меньше. А вот что с ним и мы страх забываем, — то главное.

Встретились мы, например, с беляками в степи. Высыпало их столько, не сосчитаешь. Пули свищут, шрапнель сечёт. Лежим мы, за землю держимся, голову не поднять. А тут подлетает Чапаев на полном скаку. Откуда только и взялся. «За мной, — кричит, — не трусь! Если дружно ударить, так беляк тебе ничего сделать не сможет. Сотня красных тысячу белых на капусту порубит!» Увидели мы Василия Ивановича, услышали его голос, поднялись и сотней на тысячу пошли. Hy и верно, побили белых, покрошили в капусту. Вот такой он в бою, Чапаев. Мало, чтоб самому смелым быть. Всех смелыми сделать — в этом самом и есть чапаевское геройство.

Может, вы слыхали, что Чапаев от пули заговорённый, так это чепуха и по науке полная глупость. Наука говорит совсем другое. Трус пули боится, а пуля храброго трусит.

Расскажу ещё вам, как мы на Уральск с Чапаевым ходили…

Прохор Семёнов встал с бревна, бросил докуренную цигарку. Видно было, что он только разговорился, теперь его скоро и не остановишь. Но тут проскакал по улице посыльный из штаба, на пороге соседнего дома появился ротный.

«Выходи строиться!» — разнеслась зычная команда.

Через несколько минут по улицам небольшого степного городка быстро двигались колонны красноармейцев. Весь полк, размещённый в городке, собирался к огромному, похожему на каменный сарай зданию кинематографа.

— Чапаев приехал, Чапаев говорить будет! — передавал по рядам всеведущий солдатский беспроволочный телеграф.

В битком набитом людьми зале сарая-кино вышел на эстраду худощавый человек с ясными глазами, сидящими глубоко под высоким лбом, с острыми, лихо подкрученными усами. На нём была светло-зелёная, перехваченная ремнями куртка военного покроя, которую тогда называли френчем, чёрная мохнатая папаха на голове, на боку — неизменная шашка.

Чапай!

Он посмотрел прищуренным взглядом в притихший зал, снял папаху и положил на стол.

— Товарищи! — сказал он уверенно и как будто негромко, но слышали его хорошо в самых дальних рядах. — Товарищи! На Колчака воевать идём. Много мы побили с вами белых в степи — не привыкать к победам. И адмирал Колчак от нас не уйдёт.

Говорил он просто. Лицо его становилось то сердитым, то освещалось хитроватой улыбкой. И люди в зале тоже и сердились и улыбались вместе с ним. Они ловили каждое слово, бурей восторженных криков отвечали на его речь.

— Колчак от нас не уйдёт! — звучало ещё у всех в ушах, когда кончился митинг и на эстраду взобрался гармонист. Широко растягивая мехи, он начал играть «Камаринскую». И снова появился на дощатом помосте человек в зелёном френче, перехваченном тугими ремнями.

Чапаев, будто он вовсе не начальник знаменитой дивизии, гроза белых генералов, а бравый молодой боец, лихо кинулся в пляс. Он самозабвенно, с присвистом и притопом, откалывал замысловатые коленца. Пот крупными каплями катился по его покрасневшему, разгорячённому лицу.

— Видал, видал? — возбуждённо спрашивал старый солдат Прохор Семёнов коротко стриженного рыжего бойца из нового пополнения. — Вот он Чапай каков!

Минуту Чапаев плясал один, потом стали проталкиваться на эстраду из зала новые и новые плясуны. Топот, дружные хлопки сотен рук, молодецкий присвист наполнили зал и заглушили гармонь. Казалось, что весь полк пустился в перепляс за Чапаем.

Никто и не заметил, как ушёл с деревянного помоста начдив. А он стоял в стороне и глядел на разгулявшихся бойцов. Кто-то хотел подать команду на построение. Чапаев сердито остановил его:

— Погоди, пусть натешатся вволю. Теперь нам не скоро гулять.