Виктор опустил взгляд на свои руки. Длинные пальцы, чуть сухие, с аккуратными ногтями. Идеальный маникюр, обновленный позавчера в лондонском клубе. Руки человека, привыкшего держать все под контролем. Не знавшие грубой работы, но знавшие тяжесть решений. Ему было тридцать восемь лет. Английская выправка, как следствие двух десятилетий в колледже, на яхтах, в советах директоров. Русская кровь — та, что текла в жилах отца, деда, прадеда. И в груди — тревога, вязкая, привычная, которую он научился не заметать. Он давно научился жить с ней, дышать сквозь нее. Принимать решения, не спрашивая ее разрешения. Но она никуда не уходила.

Ему нужен был наследник. Не по прихоти или капризу, не из сентиментального желания продолжить род. Этика семьи требовала точности. Честь рода диктовала условия. Бизнес, выстроенный дедом и отцом, нуждался в том, кто примет управление через двадцать, тридцать, сорок лет. И не просто наследник. Ребенок от женщины из хорошей семьи. Образованной, чистой, способной родить лучшего представителя, что может дать человеческий род. Без генетических рисков, дурной наследственности и без сомнительного прошлого. Он составил этот список так же тщательно, как составлял годовые бюджеты корпорации. Критерии. Параметры. Ожидаемые результаты.

Вечером, в Лондоне, он видел мать. Она сидела в кресле у окна, белая льняная простыня лежала на коленях, сложенная ровными квадратами. Руки, когда-то нежные и теплые, теперь казались пергаментными, почти прозрачными. Пальцы бесцельно гладили ткань. Она не узнавала его. Альцгеймер стирал память о годах, его детстве. О том, что он был когда-то ее маленьким сыном. О саде под Петербургом, где она смеялась и ловила его ладонями, испачканными в земле. Теперь она смотрела сквозь него. На стене висела старая фотография. Мать в белом платье, с мелкими кудрями, с голубыми глазами. С милыми ямочками на щеках. Такой осталась в памяти которую болезнь украла первой. Виктор стоял у двери палаты, глоток холодного воздуха обжег горло. Короткая пауза. Решение родилось само собой, не как озарение или эмоциональный порыв. Как неизбежность. Смерть воспоминаний матери, невозможность восстановить прошлое, необходимость сохранить род — все это вылилось в строгую, безэмоциональную логику. Он вернется в Москву. Найдет женщину и создаст семью на своих условиях.

Виктору не нужны были игры чувств. Он не верил в них, не позволял себе верить. Чувства были непредсказуемы. Они нарушали планы, сбивали графики, заставляли совершать ошибки. В бизнесе ошибки стоили миллионов. В жизни — стоили большего. Ему нужна была женщина, способная исполнить роль. Роль матери будущего наследника. Она должна была быть умна, достаточно, чтобы воспитать ребенка, но не настолько, чтобы оспаривать его решения. Она должна была быть воспитана. Знать этикет, владеть несколькими языками, уметь принять гостей. Должна была быть сдержанна, не устраивать сцен, не требовать невозможного, не путать контракт с романом. И при этом — обладать природной грацией, достаточной для того, чтобы не оскорбить его эстетическое чутье. Ни больше. Ни меньше. Идеальной. Системной.

Виктор был аскетом в душе. Он не нуждался в роскоши, в излишествах и украшениях. Его дома были функциональны, одежда — строга, жизнь — выверена до минуты. Но он понимал: женщина должна была привнести в дом тепло. Не в чувствах и эмоциях, а в гармонии внешнего мира. В том, как расставлены цветы и накрыт стол. Как пахнет воздух в детской. Все должно быть идеально. Но! Без излишней пышности.

В глубине души он едва заметно вздрогнул. Мысль пришла незваной, острой, неприятной. Весь этот путь — не его личное желание. Виктор привык к одиночеству, оно не тяготило его. Было удобно, предсказуемо, безопасно. Он привык к спорту, к ветру в парусах. В Англии, когда соленые брызги летят в лицо и не нужно ни с кем говорить он был счастлив. Привык к дисциплине, что держит тело в тонусе, а разум — в ясности. Радовался абсолютному контролю. Любовь же была роскошью, которую он не мог себе позволить. Она могла превратиться в инструмент в чужих руках — для манипуляций, слабости и потерь. А теперь любовь должна была стать инструментом в его руках. Странно. Почти болезненно. Ощущать, что даже холодное решение способно тронуть душу.

Он вышел из самолета. Лицо сохранило привычную маску спокойствия. Ни одна мышца не дрогнула, а взгляд не выдал внутреннего напряжения. Так он всегда ходил по коридорам колледжей, где мальчишки шептались за спиной. По коридорам офисов, где подчиненные боялись поднять глаза. По палубам яхт-клубов, где старые аристократы оценивающе щурились. Ровно. Тихо. Немного подобострастно. Каждый человек, звук, аромат — часть карты, которую он строил всю жизнь. Чтобы быть первым. Во всем. Ошибки других он не прощал. Ни другим. Ни себе.

Три дня назад он сидел в кабинете «Агентства семейных решений». Элитное бюро, рекомендованное лондонским юристом, который вел дела его семьи трех поколений. Никакой рекламы, публичного доступа. Только личные рекомендации, подтвержденные финансами и репутацией.

Владелица бюро была сухой дамой в сером костюме. Седина, собранная в строгий пучок, очки в тонкой оправе. Пальцы без колец, голос без интонаций. Она протянула ему папку, бордовая кожа, тиснение золотом. Минималистичный логотип.

— Елизавета Николаевна Волкова. Двадцать пять лет. Филолог. Детская писательница.

Она открыла папку, перевернула несколько страниц.

— Дворянский род. Упоминания в архивах с семнадцатого века.

Виктор слушал молча.

— Отец и мать — геологи, погибли в экспедиции на Таймыре. Воспитана бабушкой. Бабушка — бывшая воспитанница Смольного института. Последний выпуск. Сохранила традиции.

Он кивнул.

— Образование. Филологический факультет. Кандидатская диссертация по русской литературе девятнадцатого века.

Женщина перевернула страницу.

— Пишет детские книги. Издана малым тиражом. Критики отмечают стиль. Живет скромно. Снимает квартиру в старом фонде. Доход — переводы и гонорары. Без долгов и кредитов, — она подняла глаза. — Репутация — безупречна.

Виктор молчал, вслушивался.

— Почему она соглашается? — спросил он.

Голос прозвучал деловито, без лишних эмоций. Женщина закрыла папку, сложила ладони на обложке.

— Бабушка тяжело больна, — юрист помолчала и добавила. — Онкология. Четвертая стадия. Лечение возможно только за границей. Швейцария. Германия. Суммы — внушительные. Для них, невероятные.

Виктор кивнул. Это было логично. Обмен. Здоровье за будущее. Без сантиментов и иллюзий. Никаких ложных надежд и ожиданий.

— Внешность? — поинтересовался он.

Женщина открыла папку. Фотографии.

Блондинка. Мелкие, аккуратные кудри, обрамляющие лицо. Голубые глаза — прозрачные, почти льдистые. Ямочки на щеках, едва заметные, но придающие лицу детское, беззащитное выражение. Скромное платье. Высокий ворот. Длинные рукава. Открытый взгляд. Тургеневская барышня.

Виктор замер. Пальцы сжали край папки чуть сильнее, чем следовало. Незнакомка была похожа на мать. На ту, что смеялась в саду под Петербургом. Чьи кудри развевал летний ветер. А глаза сияли, пока болезнь не погасила их. Один за другим.

Он отметил — глаза ясные, открытые, как будто готовые к наблюдению и вниманию. Но не уязвимые. Именно такой баланс он искал: естественная грация и внутренний стержень.

— Я встречусь с ней, — подтвердил он и голос не дрогнул. Хотя… эти мягкие щеки с ямочками.

И в этом была слабость, которую он никогда не признавал. Виктор хотел, чтобы бы женщина, которая станет матерью его ребёнка, немного напоминала его мать. Разумеется, только внешне.

— Договоритесь о встрече, — сказал он, отставляя фотографию. — Я хочу увидеть, как она ведёт себя в живую.

Виктор посмотрел на консультанта с лёгкой улыбкой, которую редко позволял себе:

— И чтобы она понимала, что это игра без вариантов.

В его глазах сквозила холодная решимость, но внутри — тихое напряжение. Выбор был сделан, но путь только начинался. Он не хотел, чтобы девушка с распахнутыми глазами, литературным языком и тонким стержнем перевернула его планы. Заставила сомневаться и пробудила то, что он тщательно держал закрытым. Неуместную человечность, тепло, страх потерять, заботу. Виктор покачал головой. Женщины, от них можно ждать любых сюрпризов.