«Траян построил каменный мост через Истр, и я не в силах должным образом выразить свое восхищение этим его деянием... Мост имеет двадцать опор, сложенных из четырехгранных каменных блоков; в высоту над основанием они имеют сто пятьдесят футов и в ширину шестьдесят, отстоят друг от друга на сто семьдесят футов и соединены арками. Как можно не удивляться издержкам, понесенным на них, и тому искусству, с каким каждая из них была установлена на такой глубокой реке, имеющей столько водоворотов и столь илистое дно...

В силу того, что в этом месте река с большого открытого простора попадает в узкий проход, сужается в своем течении, а затем снова разливается еще более широким потоком, то именно здесь она становится особенно бурливой и глубокой, что значительнейшим образом увеличивает трудность сооружения моста.

Это только подчеркивает величие замысла Траяна, хотя мост и не приносит нам никакой пользы, ведь опоры его стоят просто так, не обеспечивая возможности для прохода, как будто они были возведены лишь для того, чтобы доказать, что не существует ничего, чего не дано совершить человеческой природе.

Траян построил мост потому, что опасался: когда река Истр замерзнет, римляне, находящиеся на той стороне, могут подвергнуться нападению, и хотел, таким образом, с помощью моста облегчить к ним доступ. Адриан же, напротив, боялся, как бы он не оказался легким средством переправы в Мезию для варваров, если они перебьют охрану моста, и разрушил его пролеты» (Dio Cass. LXVIII, 13).

Этот пассаж Диона Кассия как нельзя лучше выражает ту смысловую картину, которая волей-неволей формируется у читателя работы русского историка-антиковеда М. И. Ростовцева «Общество и хозяйство Римской Империи» — одной из вершин исторической науки в ХХ веке (Ростовцев 2000; Ростовцев 2001).

Приводимый Ростовцевым огромный нарративный, эпиграфический, археологический материал, заключенный в рамки широких и порой весьма остроумных обобщений автора, подталкивает к выводу, что если не смотреть на всемирную историю через очки безальтернативности и безусловного преклонения перед римским наследием, то придется, пусть и нехотя, признать, что Римская Империя была бесполезным, если не сказать — регрессивным явлением в мировой истории. Она затормозила развитие средиземноморского мира на многие сотни лет, обрекла наиболее развитую часть человечества на ужас темных веков, а богатые и цветущие регионы Передней Азии и Африки на покорение варварами, успешно пребывающими там до сих пор и по-прежнему разрушающими все вокруг себя.

Если опираться на картину, рисуемую Ростовцевым, то темные века были не столько результатом «упадка и разрушения Римской Империи». Темные века были неизбежным следствием самой Римской Империи — римского завоевания Средиземноморья, организации этой империи и ее последующего неизбежного краха, утянувшего с собой на столетия западную цивилизацию и навсегда отодвинувшего Средиземноморье в исторические аутсайдеры. Разумеется, на эту проблему возможен совсем другой взгляд, как у Анри Пиренна, связывавшего происхождение темных веков не с внутренним кризисом империи и не с германскими нашествиями, а с уничтожением арабами коммуникативной функции Средиземноморья. Однако, скорей всего, перед нами констелляция факторов, при которой без «фактора Ростовцева» до «фактора Пиренна» и вовсе не дошло бы дело.

Кроме того, никогда нельзя забывать о том, что великий русский историк античности был либералом до мозга костей, одним из активных членов партии кадетов, а значит, смотрел на мир сквозь определенные идеологические шоры: его Римская Империя, самоистощаясь, порождает ужасную «военную революцию» — здесь невозможно не увидеть параллели с Российской империей, которая закончилась большевистской революцией, последовательным и убежденным врагом которой был Ростовцев. Без этих осознанных и неосознанных параллелей понять способ осмысления Ростовцевым античности невозможно. Но это не значит, что на таком основании от данного подхода можно просто отвернуться.