Вопреки названию, «Восхождение Запада» Уильяма Мак-Нила — общий очерк глобальной истории, сравнительно свободный от евроцентризма и чрезвычайно интересный именно глубоким и полным представлением не только политической истории, но и культуры азиатских цивилизаций. Свыше тысячи страниц проводят нас от каменного века до 1963 года, когда была издана книга.

От концептуальных осмыслений всемирной истории Николаем Данилевским, Освальдом Шпенглером или Арнольдом Тойнби, «Восхождение Запада» отличается сквозным систематическим изложением событий. От большинства всемирных историй, превратившихся в XX веке в коллективные труды, — единством замысла и авторской концепции, от большинства «Всемирных историй» старого поколения, сосредоточившихся преимущественно на истории Европы, «Восхождение Запада» отличается тем, что уделяет Западу лишь равное с прочими внимание.

Мак-Нил подробно рассказывает о мировых цивилизациях — исламской, персидской, индийской, китайской, византийской, и на их фоне успех Европы начинает казаться довольно поздним и не таким уж решительным. Лишь в конце XVIII века Запад стянул мировое одеяло на себя, а как раз в годы написания книги процессы деколонизации, фантомная мощь СССР, революция в Китае могли привести к выводу о свершившемся закате западного господства, которое, впрочем, на деле продлилось и даже усилилось еще на полвека.

Одной из главных претензий, которые могут быть предъявлены к книге Мак-Нила, является то, что причины восхождения Запада после ее прочтения остаются не очень понятны. Их приходится скорее додумывать на основании данного автором богатого материала для размышлений, нежели вычитывать в ясных формулировках.

Американский историк Уильям Мак-Нил стажировался у Арнольда Тойнби и во многом впитал его интеллектуальное наследство. Позднее он напишет подробную биографию учителя. Однако его версия цивилизационного подхода отличается от тойнбианской и во многом ей противостоит. Центральная идея Мак-Нила — радикальный культурный диффузионизм, уверенность в том, что однократно сделанное изобретение и культурное открытие распространяются по всей ойкумене и оказывают революционизирующее воздействие на большинство, а то и на все цивилизации. Его образ всемирной истории — это образ постепенного смыкания исторической ойкумены, превращающейся из разрозненных очагов, разделенных горами, пустынями и морями Евразии, в единый, тесно взаимозависимый исторический мир.

Уже с самого начала Мак-Нил предполагает, что важнейшие цивилизационные идеи однократно были изобретены в Шумере и Вавилонии и затем диффузно проникли в Египет и долину Инда. Это, конечно, возможно, но тогда придется признать, что Египет чрезвычайно быстро обогнал Месопотамию в некоторых цивилизационных аспектах, таких, как создание единого государства, сложной развитой системы культуры, искусства и религиозных представлений, соединяющих примитивизм и необычайную яркость. Хотя, с другой стороны, в таких фундаментальных областях, как литература, развитие законодательства, Месопотамия осталась не превзойдена до самого появления греков.

Первоначально изложение Мак-Нилом общеизвестного гуманитариям материала кажется либо слишком поверхностным, либо страдающим от произвольных гипотез и интерпретаций. Кроме того, оторопь человека европейской культуры вызывают многочисленные «комиксные» схемы, которыми иллюстрируются социальные иерархии цивилизаций и представления о взаимоотношениях человека с властью и Богом. После того как к ним привыкаешь, эти схемы начинают поражать своей наглядностью, остроумием и удобством для запоминания (это, пожалуй, приоткрывает для европейца завесу над американским комиксным мышлением).

Однако после того, как автор переходит от тем, для образованного европейца общеизвестных, к анализу поздней древности и раннего средневековья, и касается цивилизаций, редко попадающих в фокус внимания западного и нашего гуманитария, его изложение становится и познавательным, и, как следствие, чрезвычайно увлекательным.

Мак-Нил с большим энтузиазмом разбирается в направлениях персидского зороастризма, в ответвлениях индуизма и буддизма, в восточной поэзии, в эволюции китайского мировоззрения. Он предполагает наличие множества заимствований у индийской цивилизации в китайской и европейской цивилизациях в эпоху Гуптов, на которую, в свою очередь, оказали очевидное влияние греки эпохи эллинизма. Он открывает множество имен и тем, которые обычно не входят в канонический набор знаний о Востоке даже образованного западного человека. Например, кто, кроме специалистов-индологов, знает, кто такие Чайтанья, Сурдас и Тулсидас — реформаторы индуизма, содействовавшие развороту религиозного сознания индийцев от ислама к вишнуизму?

Чрезвычайно интересно узнать, что XV–XVII века были эпохой расцвета японского пиратства в восточных морях, и повернись история иначе, продолжи Китай начатое Чжэн Хэ освоение Индийского океана, создай он торгово-колониальную империю, не закройся Япония при Токугаве, — возможно, Япония сыграла бы такую же роль в отношении Китая, которую сыграла на Западе Англия относительно Испании. Во всяком случае, та стремительность, с которой японцы освоили морское дело и дали почувствовать это при Цусиме и Перл-Харборе, перестает казаться парадоксальной.

Cum grano salis книга Мак-Нила могла бы называться «Взлет и падение Евразии», так как ее главный герой — не Запад, как и не Китай, а срединные пространства, соединяющие эти края ойкумены. Не случайно, что у Мак-Нила так много внимания уделяется Ирану и Индии, которые лежат на полпути из Средиземноморья в Китай. Первое экуменическое стяжение последовало после вторжений индоевропейцев, принесших с собой конницу, и тем самым сделавших преодоление сухопутных барьеров между отдельными пространствами Евразии достижимым.

Империя Ахеменидов, держава Александра Македонского, империя Кушан, империя Сасанидов, которым Мак-Нил уделяет большое внимание, были в разные периоды подобными трансграничными образованиями. Но северней их колыхалось кочевое море, одновременно соединявшее и, в еще большей степени, наносившее удары по цивилизациям.

В представлении Мак-Нила именно Сасанидский Иран первым сделал фундаментальное открытие, которое позволило вооруженным силам цивилизаций противостоять варварским набегам. Иранские всадники катафрактарии в тяжелой броне могли выстоять под натиском варваров-лучников, а затем нанести им тяжелый удар. Постепенно те же военно-технологические средства были усвоены Византией и Западом, доведшим технологию тяжеловооруженной конницы до совершенства и основавшим на ней свой социальный строй — феодализм.

Слишком урбанизированной Византии создать аналогичный феодальный строй, поддерживающий достаточное количество тяжеловооруженных всадников, не удалось, зато она компенсировала это развитием дипломатической службы, исключительным искусством в стравливании между собой врагов, подкупе противников, и успешно держалась на этом столетиями.

Мак-Нил уделяет Византии много места, она предстает у него на равных в качестве одной из значительнейших цивилизаций истории. Он отмечает, что «культура православного мира была значительно выше, чем в полуварварских странах католического христианства», и лишь после 1500 года ее влияние на Запад исчезло. Это его высказывание — не случайность, в качестве офицера американской разведки Мак-Нил работал в годы Второй мировой войны с королевским двором Югославии в изгнании, а затем принимал участие в гражданской войне в Греции, в результате которой англосаксам удалось не допустить прихода к власти в стране ориентированных на Москву коммунистов. Таким образом, Мак-Нил видел православную цивилизацию вблизи и приобрел определенное ее понимание, а главное — уважение.

Хотя многие суждения Мак-Нила о Православии поверхностны, этот недостаток он с лихвой компенсирует действительно очень интересной оценкой исихастского движения. Вопреки широко распространенной на Западе парадигме, в которой исихасты рассматриваются как «мракобесы» в споре с прогрессивными «западниками», Мак-Нил полагает, что только внесенное исихазмом интенсивное личное переживание религии, мистический индивидуализм, помогли православным пережить турецкое завоевание, сохранив свою веру.

«Успех этого религиозного движения привел иерархию православной церкви в большее соответствие с народными представлениями, чем это было раньше, когда рафинированные священнослужители, приближенные к престолу аристократы Константинополя, управляли церковью так же, как и государством. Более того, мистическое видение Бога, разделяемое тысячами верующих, придало православию эмоциональную силу, способную поддержать отдельного человека в личном кризисе. Такой популярностью православного вероисповедания можно объяснить озадачивающий факт, что совсем немного христиан было обращено в мусульманство в европейских провинциях Турции, тогда как незадолго до этого массовый переход в мусульманство в Анатолии был делом вполне обычным» (Мак-Нил 2013: 682–684).

Тема межцивилизационных и межрегиональных коммуникаций — конек Мак-Нила, причем он привлекает внимание к фактам и теориям, которые проливают неожиданный свет на, казалось бы, давно известные проблемы. Например, он обращает внимание на теорию Арчибальда Льюиса (Lewis 1951), полемизирующую с широко известной теорией Анри Пиренна, высказанной в его книге «Магомет и Карл Великий» (Пиренн 2011). Пиренн полагал, что прерывание мусульманскими пиратами торговли между Италией и Галлией, с одной стороны, и Сирией, с другой, ответственно за Темные Века и радикальный упадок Средиземноморья.

Льюис, а вслед за ним Мак-Нил, считают, что речь идет о более сложном процессе — осознанной блокаде, которую осуществляла Византия в отношении обоих своих геополитических конкурентов. Сильный греческий флот в VIII–IX веках прервал коммуникации между Востоком и Западом, византийцы навязали себя исламскому миру в качестве привилегированного торгового партнера, при этом изменив торговую географию — в упадок пришли Александрия и Левант, зато поднялся Ирак, с которым осуществлялись пограничные связи. При этом Византия после Юстиниана стала мощнейшим экспортером, благодаря похищению из Китая технологии шелка — вместо длинного и сложного торгового пути теперь достаточно было добраться в Константинополь, выступавший в качестве монополиста.

Запад этой блокадой византийцы погрузили во тьму — сами греки не нуждались в продукции Галлии, поскольку абсолютно аналогичную получали из Руси, а торговать с Востоком они не давали ни франкам, ни кому бы то ни было другому. Лишь постепенно, по мере ослабления византийского флота, венецианцы, находившиеся долгое время под формальной защитой Константинополя, сумели восстановить левантийскую торговлю, и это означало подъем их могущества, и было первым знамением заката Империи на Босфоре.

В первой половине второго тысячелетия нашей эры евразийская интеграция, по Мак-Нилу, достигла максимума благодаря экспансии большой группы тюркских и монгольских народов. При этом, если тюрки довольно органично встраивались в исламские общества благодаря универсализму этой религии и концепции священной войны, то монголы, напротив, несмотря на широкий масштаб своих завоеваний, оказались практически всюду чужаками, прежде всего в Китае, в общество которого монгольская элита и монгольская династия так и не вписались. Кроме того, чудовищной расплатой за монгольское смыкание ойкумены стала Черная Смерть, по сути, убившая средневековую Европу и серьезно потрясшая другие регионы Евразии.

Внимание Мак-Нила к эпидемиям как к фактору мировой истории ярко отразилось в другой его позднейшей книге «Эпидемии и народы» (McNeill 1976), наряду с военно-техническим исследованием «В погоне за мощью», составляющим как бы приложение к его основному труду. Тема эпидемий позднее была развита Джаредом Даймондом в «Ружьях, микробах и стали» (Даймонд 2009), однако в этом отношении Даймонд является лишь подражателем Мак-Нила.

Некоторых исторических влияний, впрочем, МакНил не заметил. Укажем на одно из них: ослабление романо-германского напора на славянские земли, который, казалось, должен был привести к полному перевариванию западного славянства.

Начавшись с зачумленных трупов, переброшенных татарами хана Джанибека через стены генуэзской Кафы (Феодосии) в Крыму, и приплыв оттуда в Марсель, чума за семь лет сократила население Европы на треть и положила конец масштабной демографической экспансии германского мира. Славянский мир был затронут ею в гораздо меньшей степени, поскольку славяне жили гораздо менее скученно, и XV век — это своеобразный политический ренессанс славянского мира.

В 1410 году Польша и Великое княжество Литовское и Русское, практически незатронутые чумой, наносят поражение Тевтонскому ордену при Грюнвальде. Немецкий Орден переходит из энергичного наступления в положение обороняющегося. В 1419 начинаются Гуситские войны, бывшие, прежде всего, национальным восстанием чехов против немецкой колонизации. Формально они заканчиваются поражением гуситов в 1434 году, когда умеренные гуситы — чашники помогли императору Сигизмунду разгромить крайних гуситов — таборитов. Но в 1458 году чешский престол занял гусит Йиржи из Подебрад. Чехия для чехов просуществовала до начала XVI столетия.

Но в конечном счете, впрочем, Славянская Революция XV века оказалась бесплодной. В XVII веке Чехия оказалась главной жертвой Тридцатилетней войны и окончательно разобралась с последствиями германизации только с массовыми депортациями немцев после Второй мировой войны. Польша в XVII веке попала под разделы, инициатором которых была Пруссия — государство, возникшее именно на завоеванных в X–XIII веках славянских и балтийских землях. Решить этот вопрос поляки смогли тоже лишь после Второй мировой, и точно теми же, что и чехи, методами — изгнанием германского населения под чутким присмотром товарища Сталина.

Последствия Черной Смерти, демографические и моральные, были сравнимы с тотальной ядерной войной. Средневековая Европа в тот момент, откровенно говоря, умерла, и лишь с трудом перетащилась через эти врата в цивилизацию Нового времени, в значительной степени не похожую на средневековую.

Однако выработанная после Черной Смерти устойчивость европейцев к эпидемиям стала вскоре их сильной стороной. Они приносили новооткрытым народам свои заболевания, нанося им тем самым смертельный удар, при этом сами от новых болезней практически не страдали, если не считать пришедшего, возможно, из Америки сифилиса. Таким бактериологическим оружием европейцы полностью очистили для себя Америку, чье серебро стало весомым аргументом в схватке за экономическое господство с Азией.

Но решающим преимуществом Запада, если рассуждать всерьез, стало создание альтернативной платформы для смыкания ойкумены — Океана. До этого ойкумена смыкалась как Евразия, по сухопутным путям, главным из которых был Великий Шелковый. В центре мира находилась грандиозная цепь караванных путей. Все изменилось с плаванием Васко да Гамы (прежде всего именно его, а не Колумба, который пошел по тупиковому пути, хоть и с непредвиденными последствиями). Теперь смыкание ойкумены производилось не при помощи конной тяги через центр, а при помощи движения тяжеловооруженных и тяжелогруженых быстрых кораблей европейцев по окраинам. Именно трансокеанская каравелла оказалась счастливым билетом Запада в будущее.

Поразительный факт заключается в том, что на столетие раньше свою океанскую экспансию начал Китай. Огромные джонки Чжэн Хэ (столь огромные, что, по совести, иногда подкрадывается ревизионистское сомнение — существовали ли они на самом деле?) могли нести тысячи человек и пересекли Индийский океан, достигнув восточного побережья Африки. Продолжи Китай свою океанскую экспансию, в случае его гипотетической встречи с португальцами, все шансы были не на стороне последних. Однако в 1424 году экспедиции Чжэн Хэ были свернуты и забыты. Минский двор в Пекине больше интересовали не торговцы южных морей, а судьба неспокойной северной евразийской границы. Китай сделал выбор в пользу евразийского смыкания ойкумены и проиграл, пав под ударами новых евразийских завоевателей — маньчжуров, превратившись из охотника в жертву европейского проникновения (впрочем, то, что Китай — жертва, было осознано лишь в XIX веке).

Такова единственная реальная причина восхождения Запада, устанавливаемая в логике Мак-Нила, на его собственном материале, но не проговариваемая им эксплицитно. Европа оказалась в положении, аналогичном положению древних индоевропейцев и позднейших тюркских и монгольских кочевников. Она сумела найти альтернативный Великой Степи способ стяжения ойкумены — Океан. И сумела гораздо успешнее, чем монголы, проникнуть в пространства других цивилизаций и подчинить их. Все прочие предлагаемые объяснения — институциональные, научные, культурологические, представляют собой попытку натянуть сову на глобус, придумать объяснения господства Европы a posteriori.

Еще одним интересным следствием выключения из игры «евразийского» способа стягивания ойкумены через Великую Степь стало занятие Евразии Россией. Мак-Нил указывает на очевидный параллелизм между европейским продвижением в Америку и русским продвижением в Сибирь. И там, и тут народы европейского культурного круга занимали обширные периферийные пространства. Однако Запад практически не смог выступить в качестве выгодополучателя русского движения — сильное государство и сильная антизападная идентичность, сформированная Православием, сделала русских чрезвычайно сопротивляемыми в отношении европейского проникновения. Русские сами охотно обращались с туземцами как с индейцами, но никому не позволяли воспринимать себя ни как индейцев, ни как индийцев.

В итоге восхождение Запада создало новую ойкумену, стянутую при помощи океанских коммуникаций, с центром в Европе и двумя обширными окраинами — Америкой и Россией. Каждая из этих периферий, поражающих своей огромностью и своими демографическими и экономическими возможностями, на свой лад пыталась подчинить Европу. Одна при помощи концентрации невероятного экономического превосходства, вторая — при помощи создания невероятной военной силы. В конечном счете, американский путь сработал лучше, но ведь перед нами не конец истории.

Пытаясь выйти за рамки того, что осмыслено и оговорено Мак-Нилом, мы видим в отмечаемых им стяжениях ойкумены типичный ритм длительной временной протяженности. Для таких ритмов характерна цикличность. Нельзя исключать того, что океанский способ стягивания ойкумены в какой-то момент перестанет быть самым быстрым, самым надежным и самым безопасным. Собственно, уже сейчас так и происходит — морской транспорт давно уже не самый быстрый, американское морское господство делает его безопасность весьма специфичной и односторонней, не говоря уже о возрождении самого примитивного, блокирующего океанские артерии пиратства, подобного сомалийскому.

Традиционным прогнозом развития мировой связанности является пасифизм [pacific — тихий], предположение о перемещении мировых центров с Атлантического океана на Тихий. Но обобщенный Мак-Нилом материал и его концепция позволяют предположить и другой сценарий, тоже обсуждаемый достаточно часто — «евразианизм» (не путать с идеологической системой евразийства), то есть возвращение к традиционному типу связанности ойкумены при помощи скоростных сухопутных путей.

Если учесть, что большая часть пути, связывающего основные контактные зоны, находится под единым суверенитетом России, в таком варианте нет ничего невозможного. Этим русский транссибирский вариант мировой коммуникации отличается в лучшую сторону от проектов возрождения «Шелкового Пути» в обход России, через множество суверенитетов и зон нестабильности (количество которых лишь увеличивает политика США). Характерно, кстати, что американская геополитическая практика в Евразии нацелена именно на то, чтобы максимально раздробить сухопутное пространство, создать в нем блокирующие зоны повышенной опасности, такие, как Украина, или зона контроля ИГИЛ. В будущем количество таких блокаторов возрастет, а США будут стараться сохранить океанский тип связанности ойкумены, полагаясь на то, что у их флота еще долго не будет достойных конкурентов.

Но все-таки Россия интуитивно нащупывает маршруты, которые позволили бы протянуть максимально протяженные внутренние коммуникации по Евразии — от Китая и до линии, намеченной «Турецким потоком». Запад в последние десятилетия и особенно в последние годы превратился из фактора стяжения ойкумены в фактор ее разобщения. И логика стяжения, прекрасно вскрытая Мак-Нилом, непременно потребует новых маршрутов и средств связи между пространствами цивилизаций.