Американский биолог Джаред Даймонд (р. 1937) широко известен во всем мире как автор научно-популярного бестселлера «Ружья, микробы и сталь» (Даймонд 2009), удостоенного Пулитцеровской премии. В этой работе автор берется объяснить, почему одни регионы мира, как Европа и Китай, преуспели в развитии, а другие — древняя Америка, Австралия, Экваториальная Африка — отстали. Почему не инки и ацтеки открыли Европу как «Новый Свет», а наоборот? Даймонд обещает ответить на этот вопрос политкорректно, избегая всякого расизма и гипотез о биологическом превосходстве одних людей над другими.

Вопреки названию, главное внимание Даймонд уделяет не технологическому превосходству европейцев, о чем говорилось сотни раз, и не фактору микробов, выкосивших миллионы индейцев, не имевших иммунитета от «евразийских» болезней, о котором после «Народов и эпидемий» Уильяма Мак-Нила трудно сказать что-то принципиально новое.

На первое место Даймонд ставит биологические предпосылки развития производящего хозяйства в разных регионах планеты. По мнению Даймонда, количество биологических видов, подлежащих доместикации, ограничено — и в растительном, и в животном мире, и, как утверждает автор, все эти виды были одомашнены людьми. Если кто-то не одомашнен, как гепард, антилопа гну, слон, то тому были объективные биологические препятствия. «Принцип Анны Карениной» в изложении Даймонда гласит: каждое животное, не поддающееся одомашниванию, не годится по своим особым причинам.

Именно здесь, по мнению Даймонда, и таится секрет отставания доколумбовой Америки — ей изначально были сданы слишком плохие карты. Мало было зерновых, практически не было пригодных к одомашниванию животных, ни мясо-молочных, ни, тем более, ездовых. А потому производящее хозяйство не могло развиваться теми же темпами, что в Евразии.

Кроме того, против американцев, равно как и африканцев южнее Сахары, равно как и австралийцев, играло то, что эти группы народов были изолированы от магистрального широтного пути обмена изобретениями, открытиями и влияниями, каковой имелся в Евразии, которую Великая Степь и Великий Шелковый Путь превращали в единый макрорегион. То, что открывалось на одном конце Евразии, непременно доходило до другого (здесь Даймонд также выступает как последователь Мак-Нила).

Причину этого американский биолог видит в том, что распространение растений, животных и идей в пределах одного климатического пояса, широтно, не вызывает проблем. А вот движение тех же активов через климатические пояса, в меридиональном направлении, затруднено. Поэтому широтно ориентированная Евразия оказалась единой счастливой семьей, в то время как меридионально ориентированная Америка оказалась разбита на изолированные семьи, которые были несчастны каждая на свой лад. Не говоря уж о тропической Африке и Австралии, живших и вовсе на отшибе.

Построения Даймонда напрямую зависят от построений великого русского биолога Н. И. Вавилова, обосновавшего теорию центров происхождения культурных растений и создавшего в результате своих многолетних путешествий карту зон первичной доместикации. Путешествия Вавилова описаны в увлекательнейшей книге «Пять континентов», часть рукописи которой сохранилась, несмотря на арест и уничтожение ученого сталинскими палачами, и была позднее опубликована (Вавилов 1987). К сожалению, Даймонд не упоминает Вавилова ни единым словом.

Теория Даймонда не раз подвергалась серьезной критике, как историками, так и биологами. Что мешало, например, полинезийцам, которые развели свиней или, на худой конец, кур по самым отдаленным островам Тихого Океана, включая остров Пасхи, завезти доместикацию и домашних животных в гораздо ближе расположенную Австралию? Однако этого не произошло, и тамошние аборигены, если и узнали о таком уровне развития культуры, то он их не заинтересовал.

Представление Даймонда об изолированности Африки южнее Сахары ни на чем не основано, не говоря уже о недавнем происхождении пустыни, через нее туда-сюда шастали не только караваны, но и целые армии, к примеру, армия султана Марокко, покорившего Сонгай. На востоке Африки она и вовсе прорезывалась Нилом, соединяясь им с самым развитым регионом мира — Средиземноморьем. В Африке существовал собственный центр доместикации — на Эфиопском нагорье. И, однако, все эти отличные карты, вкупе с легкой возможностью заимствований, не породили там цивилизаций столь же выдающихся, как евразийские. Мало того, ни одна из африканских цивилизаций не дотянула до уровня майя, инков и ацтеков, пребывавших в изоляции, а эфиопская цивилизация была скорее отдаленным лучиком цивилизаций Средиземноморского круга.

Наконец, сама изолированность Америки и ее «плохие карты» не столь безусловны, как нас пытается в этом убедить Даймонд. Подробней этот вопрос разбирается в отзыве российского биолога и писателя Кирилла Еськова (Еськов 2010). Он с легкостью называет полдюжины видов, которые могли бы быть одомашнены коренными американцами, но сделано это не было. Упущены ими были, например, северный олень, лось, овцебык, свинья-пекари. Все эти виды или их аналоги были одомашнены в Евразии или после завоевания Нового Света европейцами. Так что, если бы Даймонд был прав, что все народы стремятся одомашнить всех, кого возможно, то коренные американцы явно упустили множество прекрасных шансов, которые ослабили их позиции.

Столь же сомнителен тезис об отсталости Америки в области земледелия. Американским цивилизациям удалось создать высокопроизводительное сельское хозяйство, обеспечивавшее исключительно высокую населенность, недостаток зерновых вполне компенсировался избытком клубневых и корнеплодов. Не случайно, что именно после прихода американских растений Европу ждала продовольственная революция.

Принцип широтного распространения инноваций, предложенный Даймондом, в целом интересен, но также не лишен изъянов — вдоль восточного побережья Америки тянутся горные цепи с одинаковым климатическим режимом, по которым растения и животные могли бы двигаться на большие расстояния. Однако ничего подобного не произошло. Не проявили индейцы интереса и к каботажному мореплаванию, которое моментально дало бы им неплохую систему связей вдоль континента. Можно было бы, конечно, сказать, что все дело в узком бутылочном горлышке на Панамском перешейке, заросшем джунглями. Но вот только майя, создатели высочайшей культуры Америки, были именно обитателями джунглей, а уж если для них была проходима эта среда, то могли быть проходимы и другие.

Для Америки характерна чрезвычайная технологическая косность. Если неизобретение колеса еще можно объяснить отсутствием тягловых животных, то многократную остановку на пороге медного века в перенасыщенной металлами Америке объяснить трудно. Тем более что в Африке металлургию в совершенстве освоили все народы, вплоть до слаборазвитых.

Привилегированность евразийского пространства действительно налицо. Контакты в нем происходили чаще, с большей интенсивностью и продуктивностью. Шло постоянное перекрестное опыление культур и цивилизаций.

Но ответственен тут не только географический фактор — не в меньшей мере Евразии повезло с активной деятельностью индоевропейских народов, которые сперва в северных степях освоили лошадь, сконструировали колесо со спицами и колесницу, довели до высокого уровня металлургию, а затем распространили во все стороны свой завоевательный порыв, создав из Евразии действительно грандиозную систему коммуникаций, где идеи и вещи двигались с высокой для той эпохи скоростью во всех направлениях.

Мало того, образовалась сравнительно единая цивилизационная традиция, в которой следующие поколения культур наследовали и присваивали достижения предшественников. Вавилон наследовал Шумеру. Ассирия наследовала Вавилону. Персия наследовала Ассирии. Эллинизм наследовал Персии. Сасанидская Персия и Византия наследовала Эллинизму. Даже арабы оказались способны сохранить кое-что из предшествующих достижений. В Америке такого действующего начала не оказалось, и большинство американских культур крутились как белка в колесе, состоящем из расцветов и коллапсов.

Здесь мы видим границы той энвайроменталистской концепции, которой придерживается Даймонд.

Он полагает, что в конечном счете успех тех или иных цивилизаций есть следствие развития изначальных потенций, заложенных в той или иной среде. Если успеха не приключилось, значит, дело в том, что изначальная конфигурация условий была неблагоприятной. Это, конечно, очень политкорректно, так как снимает с народов и цивилизаций всякую ответственность за происходящее и обосновывает необходимость «позитивной дискриминации» в отношении тех, кому «просто не повезло». Теория, очень соответствующая золотому веку политкорректности эпохи Клинтона-мужа.

Другая книга Даймонда — «Коллапс» (Даймонд 2008) написана, напротив, в мрачные времена Буша-младшего после 9.11, в эпоху, когда некоторые народы и формы поведения внезапно стали не так хороши, как остальные, авторитаризм стал представляться не самой худшей из стратегий, а мир очутился перед множеством тревожных угроз. Хотя книги Даймонда сравнительно аполитичны, но эта разница эпох не может не наложить отпечатка на доминирующий в них психологический климат.

Центральная идея «Коллапса» если не противоположна идее книги «Ружья, микробы и сталь», то по меньшей мере серьезно корректирует ее. Народы вполне могут сами быть виноваты в своей исторической неудаче и даже гибели. Они могут вести себя неадекватно и привести свою экосистему к коллапсу.

Не только объективные условия среды, но и конкретная жизненная стратегия и даже определенная система ценностей может привести то или иное общество к катастрофе. В мире полно факторов среды, которые глубоко деструктивны, и они действуют наряду с человеческой активностью (а часто являются обратной ее стороной) и способны довести общества до полного коллапса. Наш мир довольно хрупок, и существует множество способов уничтожить его до основания, попросту доведя дело до экологической катастрофы.

Тезис об угрозе экологической катастрофы не нов для экологов, для энвайроменталистов, сторонников концепции устойчивого развития, к которым принадлежит Даймонд, он весьма стандартен. Однако книгу Даймонда о коллапсе приятно отличает отсутствие «экофашизма» и осознание того факта, что экологическая тема рассматривается в развивающихся странах как инструмент по сохранению монополии «золотого миллиарда», который предпочел бы остановить развитие других стран, лишь бы сохранить свое место наверху.

Говоря о том, что выход полутора миллиардов китайцев на западный уровень потребления попросту уничтожит глобальную экосистему, которая будет раздавлена под такой нагрузкой, Даймонд, в то же время, понимает, что вариант, при котором китайцы останутся «внизу» пищевой цепочки, а Запад навсегда закрепится наверху, попросту немыслим.

Мало того, Даймонд достаточно сурово разбирает экологические проблемы западных обществ — штата Монтана в США, Австралии, и показывает, что эти проблемы порождаются именно западным отношением к ресурсам.

«Природоохранное» мышление, как показывает автор, зачастую может оказаться не менее разрушительным для экосистемы, чем самое примитивное варварство. Например, принятый американской лесной службой принцип быстрого тушения даже небольших пожаров, в сочетании с отказом от любых вырубок, от коммерческих — по экологическим соображениям, до охранных — по причине отсутствия денег, приводит к тому, что разрастающийся подлесок передает сравнительно безопасные низовые пожары на кроны деревьев. Совокупный ущерб от пожаров в чрезмерно охраняемой системе оказывается выше, чем в системе, предоставленной естественному ходу вещей.

Главный интерес в книге Даймонда представляют ее исторические главы, посвященные коллапсам обществ острова Пасхи, индейцев анасази, майя и викингов Гренландии. Именно острову Пасхи и Гренландии посвящены, пожалуй, самые сильные главы с наиболее впечатляющими примерами коллапса.

Полинезийцы острова Пасхи, знаменитого своими загадочными статуями, приводятся Даймондом как пример самоубийства общества, допустившего полное сведение лесов. Когда-то это было достаточно развитое, с учетом практически полной изоляции, аграрное общество, разделенное на 12 кланов, занимавших разные участки острова.

Ресурсные возможности этих кланов различались, но они сотрудничали и конкурировали в установлении больших и огромных статуй, скорей всего, изображавших прославленных предков-моаи, на погребальные платформы-аху, что представляло собой ядро мировоззрения жителей острова Пасхи. Со временем на статуи-моаи в качестве дополнительного украшения начали надеваться еще и каменные головные уборы — пукао.

Как показывает Даймонд, ничего особенно загадочного в появлении этих истуканов не было, он убедительно описывает возможную технологию их транспортировки и установки. Однако весь процесс требует использования дерева как расходного и строительного материала. А именно дерево и оказалось тем редким ресурсом, который жители острова непродуманно уничтожили. Обезлесенье оставило их без стройматериала, топлива, каноэ, без съедобных плодов, лесных птиц, произошла эрозия почвы. Делать приспособления для транспортировки статуй тоже стало не из чего.

Экологический кризис привел к кризису продовольственному — среди обитателей острова широко распространился каннибализм. За этой очевидной сменой пищевой парадигмы пришел крах социального строя. Традиционная власть жрецов пала, сменившись властью военных вождей-матаа. Около 1680 года произошла военная революция, и единый остров, управлявшийся на принципах сочетания конкуренции и сотрудничества, раскололся на жестоко воюющие друг с другом кланы, которые поедали мясо соперников и в случае победы демонстративно опрокидывали статуи с вражеских аху.

Интересно, что перед этим статуи, напротив, росли в размерах. Очевидно, традиционным ответом на социальный кризис было увеличение интенсивности культовых действий. Самые высокие статуи были установлены около 1620-х годов, видимо, после того, когда была вырублена последняя пальма, и «маоистав» сменился «маоипадом». Последней, по преданиям, пала самая высокая из статуй — Паро — около 1840 года.

Даймонд сам отмечает исторические параллели монументоборчества. Нетрудно назвать их в еще большем количестве — иконоборчество, разрушение статуй во время Французской революции, когда санкюлоты обезглавили всех библейских царей Нотр-Дама, приняв их за французских королей средневековья. Наконец, большевистское разрушение царских монументов и современный украинский «ленинопад». Таким образом, пресловутый «ленинопад» — это не идеологический феномен, не стремление освободиться от враждебных памятников, а надежный диагностический симптом тяжелого социального коллапса, столь же очевидный, как бубон является симптомом некоторых болезней. «Монументопад» говорит о крахе всякой социальной структуры и переходе на уровень людоедства и питания крысами.

Даймонд игнорирует гипотезу (если не сказать, враждебен ей) Тура Хейердала в «Аку-аку» о существовании на острове Пасхи двух рас — «длинноухих», прибывших из Америки, и «короткоухих» полинезийцев. Первые, по Хейердалу, составляли высшую касту, а вторые более позднюю, низшую. Именно свержение полинезийцами «длинноухих» и было механизмом коллапса. Сейчас ученые отвергают теорию Хейердала на основании анализа ДНК современных аборигенов острова Пасхи.

Даймонд выделяет те экологические условия, которые обрекли остров Пасхи на полное обезлесение. Такие условия характерны только для некоторых островов Тихого Океана. И вообще, случай коллапса острова Пасхи имеет лишь ограниченную показательность, поскольку речь идет об совершенно замкнутом обществе, практически не имевшем контактов с внешним миром. Более релевантны случаи с коллапсом индейцев анасази и городов-государств майя в Месоамерике.

Здесь Даймонд фиксирует интереснейший эко-демографический механизм коллапса, зависящего от климатических изменений. В благоприятные годы общество расширяет возделываемые участки, включая в них зону рискованного земледелия. Поколение или два такие участки дают достаточные продовольственные ресурсы, что ведет к росту населения. Общая демографическая нагрузка теперь такова, что общество зависимо от климата. И когда климат снова ухудшается, то в обществе образуется избыток лишних ртов, которые зона устойчивого земледелия прокормить не может. Происходит коллапс, сопровождающийся эпидемиями, голодом, столкновениями, резней и переходом к каннибализму.

Впрочем, говорить о полном коллапсе применительно, например, к майя — не приходится. Города с высокой культурой действительно погибли в VIII–IX веках, однако некоторые из них просуществовали до XIII века, как Чичен-Ица, а их культура дожила до завоевания конкистадорами, с особой тщательностью ее уничтожавшими. Даймонд говорит о какой-то «двойственной» роли, сыгранной епископом Диего де Ланда, собравшим и сжегшим все книги майя, зато оставившим тщательное описание Юкатана. Но тут не больше двойственности, чем с убийцей, который вас зарежет и сожжет труп, а потом оставит о вас мемуары.

Тем не менее, в 1847 году майя подняли восстание против независимой Мексики, и восток Юкатана был фактически свободной от испаноговорящих территорией вплоть до 1935 года, когда аборигены наконец-то примирились с мексиканцами на довольно почетных условиях.

Совсем иным является случай Гренландии. Перед нами крах европейского переселенческого общества, созданного викингами. В X веке Эйрик Рыжий открыл Гренландию, в XV веке все поселения викингов погибли, что традиционно связывается с климатическими изменениями — наступлением Малого Ледникового Периода.

Даймонд старается показать, что в случае краха Гренландии все было сложнее. Действовали не один, а целых пять выделяемых им факторов коллапса:

1. Разрушение самим обществом своей природной среды — вырубка лесов, как на острове Пасхи, истощение продовольственных ресурсов, эррозия почв;

2. Климатические изменения, которые ведут к эко-демографическому коллапсу по описанной выше модели;

3. Давление внешнего врага, который наносит тому или иному обществу чувствительный, а порой и смертельный удар;

4. Прерывание взаимоотношений с торговыми партнерами, которые компенсировали недостачу ресурсов той или иной экосистемы. Многие общества ведь жизнеспособны только потому, что торгуют с другими обществами, особенно велика зависимость колониальных обществ от метрополии. Фиксация Даймондом зависимости развития общества от связей с торговыми партнерами и связь коллапса с прерыванием обменов — одна из, пожалуй, самых плодотворных идей этой книги.

5. Особенности ценностей и менталитета того или иного общества, которые мешают ему гибко адаптироваться к среде, вынуждают скорее пытаться прогнуть под себя природу, иногда с серьезным для нее ущербом, нежели приспособиться к ней.

Викинги старались жить в Гренландии в соответствии с традициями своего общества, как в Норвегии — выпасать коров и есть говядину, сохранять менталитет белых европейцев, принявших христианство. Кроме того, у них был ряд собственных иррациональных табу, которые сокращали их возможности выживания. К примеру — практически нигде археологи не нашли в мусоре рыбы, которая должна была бы стать одним из важнейших источников питания. По непонятным причинам, которые Даймонд объясняет не слишком убедительно, рыба оказалась для викингов Гренландии табуирована и не употреблялась ими, хотя сейчас Гренландия — важный экспортер трески, а форель в водоемах можно ловить голыми руками.

Самым серьезным ценностным просчетом гренландских викингов Даймонд считает то, что они не научились ничему полезному у своих новоявленных соседей — инуитов (эскимосов), которые могли бы их выучить китобойному промыслу, охоте на кольчатую нерпу — самого обильного морского зверя на острове, навыкам выживания без дерева и т. д. Основную вину за этот консерватизм Даймонд возлагает на Христианство, что очень в духе современной западной политкорректной христианофобии.

Однако викинги были не столь уж давними и не настолько хорошими христианами, чтобы их вероисповедание могло стать непреодолимой преградой между ними и инуитами. Во всяком случае, русским, на всем протяжении освоения Сибири, Христианство никак не помешало выучиться у народов Севера множеству полезных вещей.

Скорее уж дело в невероятно агрессивной гордыне викингов, которую, с опорой на рассказы саг об их внутренних конфликтах, характеризует сам Даймонд. Если учесть, что первое же гренландское сообщение о встрече со скерлингами-инуитами звучит так: «когда их ранят смертельно, кровь течет без остановки», то нетрудно догадаться, что знакомство викингов и инуитов прошло весьма агрессивно.

Возможно, поведи себя викинги как христиане, а не так, как они вели себя обычно, отношения двух народов и рас стали бы более близкими и плодотворными. А вот эксперименты с тем, как будет вытекать кровь из раны, привели к тому, что «скер-линги» превратились в серьезный внешний фактор давления на колонии в Гренландии, нападали, угоняли пленников и, скорее всего, нанесли эти колониям смертельный удар.

Однако жизнеспособность гренландского общества была подорвана прерыванием связей с Норвегией, из которой импортировались предметы роскоши, железо, которого у гренландцев не было, и культурная идентичность, представлявшаяся, прежде всего, присылаемым с континента епископом. В ответ Норвегия получала от гренландцев северные диковины — шкуры и моржовые бивни, которые, до тех пор, пока крестоносцы не вернули Европе связей с Востоком, заменяли слоновью кость. Однако исторические процессы в Скандинавии — превращение Норвегии в дальнюю окраину Дании, а, возможно, в еще большей степени — похолодание климата, привели к тому, что связи колонии и метрополии прервались.

Даймонд в недостаточной степени акцентирует внимание на том, что общество викингов в Гренландии было всегда колониальным обществом, вряд ли имевшим такую же степень самостоятельной устойчивости, которая была у викингов в Исландии. А коллапс колониального общества происходит гораздо быстрее. Если «голодная смерть» иных человеческих обществ происходит очень редко, то голодная смерть колоний — сплошь и рядом.

Климатической причиной гибели гренландской колонии было похолодание, наступившее в Европе в XIV–XV веках. Оно сократило жизненные ресурсы и привело к гибели «Западного» поселения гренландцев (находившегося на самом деле на Северо-Востоке). Возможности для ведения викингами устойчивого хозяйства сильно сократились — а ранее они в еще большей степени были подорваны полным сведением лесов, эрозией почв, огромной нагрузкой на дерн, который использовался в качестве строительного материала вместо дерева и камня. Все это значительно сокращало продуктивность гренландского сельского хозяйства.

Археологами обнаружены надежные свидетельства голода, задушившего гренландские колонии. Обычно скот оставляли зимовать, запасая для него траву, и убивали на мясо, лишь если расчеты показывали, что прокормить его до конца зимнего сезона не удастся. Тогда сокращали поголовье. В «последний год» среди мусорных костей обнаруживаются кости телят, количество съеденных коров совпадает с количеством стойл, даже на костях собак найдены отметины ножей. Гренландцы умерли страшной смертью, и все, что, по всей видимости, смогли обеспечить себе обитатели таких крупных богатых ферм, как Гардар — это право умереть от голода последними, если им, конечно, не удалось эвакуироваться, но в скандинавских источниках никаких сведений о беженцах из Гренландии нет.

Нетрудно заметить, что в качестве примеров тотального коллапса Даймонд выбирает в основном изолированные общества, которые не могут разрешить свои проблемы путем переселения или приобретения внешней поддержки. Такие общества являются в современном мире редкостью, хотя даже среди развитых западных наций Даймонд нашел удивительно полновесный пример — Австралию.

Ее фактически островное положение, пустынность, недостаток воды, засаливание почв ведут к поразительному результату — занимая целый континент, претендуя на звание страны первого мира, Австралия, тем не менее, находится в постоянной зоне риска. Соседствуя с 250-миллионной Индонезией, она имеет 20 миллионов населения, чуть меньше, чему у КНДР. Попытки австралийского правительства путем миграции довести население до 50 млн человек привели лишь к размыванию идентичности и к тому, что теперь каждый четвертый австралиец — потомок мигрантов, не соотносящих себя с англосаксами. Большинство населения Австралии сосредоточено в крупных городах, сельское хозяйство малопродуктивно, а экосистема нарушена завезенными европейцами кроликами и лисами. Главное, чем живет современная Австралия — это экспорт полезных ископаемых.

Перед нами чуть более благоприятное повторение гренландского случая. Если полезные ископаемые у Австралии будут исчерпаны или их некому будет покупать, то возможности этого общества для дальнейшего выживания будут весьма скромными, и уж точно не соответствующими тому крайне завышенному представлению о себе, которое австралийцы имеют сегодня.

Из современных случаев коллапса, описанных Даймондом, заслуживают также упоминания случай Руанды и случай Гаити и Доминиканской республики.

Попытка обсуждения Даймондом геноцида тутси, устроенного в Руанде представителями народа хуту, является крайне неудачной. Напомню, в 1994 году представителями народности хуту в Руанде были уничтожены около миллиона тутси. Даймонд сначала описывает геноцид как чисто мальтузаинскую проблему, вызванную чудовищным перенаселением Руанды, однако затем начинает валить все на тутси — их многовековое господство над хуту, сотрудничество с колонизаторами, убийства хуту в Руанде, нападения РПФ (Руандийского Патриотического Фронта). Хотя ни одного из этих факторов явно недостаточно для того, чтобы объяснить уничтожение почти миллиона человек. В данном случае, очевидно, что речь идет именно о расово-социальной ненависти, отлившейся в простую риторику геноцида: «Убей таракана!» Не комментирует Даймонд и тот факт, что резня была использована проамериканскими военными тутси из РПФ для закрепления своей власти над Руандой. Экологический подход Даймонда здесь явно не работает.

Редко говорится и о том, что геноцид в Руанде имел длительный эффект домино. Беженцы хуту, перебравшиеся в Заир, после торжества РПФ, начали боевые действия против руандийского правительства тутси. Руандийцы-тутси отреагировали на это, оказав поддержку Лорану Кабиле в свержении многолетнего диктатора Заира Мобуту Сесесе-ко. Однако вскоре Кабила «кинул» своих друзей-руандийцев и обвинил их в воссоздании «империи тутси».

После этого в Демократической республике Конго, бывший Заир, началась четырехлетняя Великая Африканская Война (1998–2002), где на одной стороне выступили конголезские тутси, Руанда, Уганда, Бурунди и ангольское движение Унита, а на другой власти Конго, Ангола, Чад, Намибия, Судан, Зимбабве. По итогам войны, тутси и проугандийские повстанцы поставили под контроль почти половину Конго, прежде чем помирились с правительством, несмотря на то что правительству Конго оказывали поддержку половина Африки и Израиль.

Как видим, место тутси в современной Африке весьма своеобразно, и геноцид 1994 года уж точно не может быть сведен к экологии Руанды. Небольшой народ, который, потеряв миллион человек, с невероятным упорством продолжает строить свою империю и наносит чувствительные удары соседям, может заслуживать уважения или неприязни. Но это точно не жертва мальтузианских комплексов.

Довольно тщательно обходит Даймонд расовую тему и при объяснении того, почему республика Гаити пребывает в чудовищной нищете, а все леса на ее границе сведены, в то время как соседняя Доминиканская республика на том же острове относительно успешно развивается, а ее леса сохраняются в довольно приличном состоянии. Граница Гаити и Доминиканской республики и в самом деле стала хрестоматийным примером контраста в экологической политике.

Обе страны в XX веке пережили мрачные диктатуры. Доминикана — Трухильо (1930–1961), Гаити — отца и сына Дювалье (1957–1986). Однако диктаторы оставили свои страны в совершенно разном состоянии. Наследием Трухильо была неплохая экономика и статус курорта, наследием Дювалье и их «тонтон-макутов» — нищета и грязь.

Фактический преемник Трухильо, Хоакин Балагер, трижды бывший президентом Доминиканской республики и сохранявший решающую роль в ее политике, был фанатичным защитником экологии — он поддерживал чрезвычайно жесткий режим экозащиты, требовал от армии соблюдения неприкосновенности национальных парков, боролся с теми политиками, которые считали, что можно разрешить вырубку лесов. При этом Балагер был типичным жестким авторитарным политиком, и Даймонд многократно задается вопросом: как можно быть одновременно диктатором и защитником природы? Довольно забавное, если вдуматься, лицемерие в постановке вопроса.

Но Даймонд лишь походя касается главного этнокультурного различия между Гаити и Доминиканой. Гаити была республикой восставших чернокожих рабов, постепенно вытеснивших не только французскую власть, но и своих союзников-мулатов. Началась история этой республики с кровавого геноцида белых, и на протяжении всей истории Гаити враждебность к белым сохранялась. Дичайшие суеверия вуду поддерживались в противовес католицизму, вплоть до того, что при Дювалье вуду стало практически государственной религией. Широко известен казус, как в ответ на критику со стороны Кеннеди Дювалье истыкал иголками фигурку американского президента, а вскоре тот был загадочно убит в Далласе.

В противоположность этому, развитие Доминиканской республики носило традиционный латиноамериканский характер. Язык — испанский. Религиозно господствует католицизм. Население мулатское, с изрядным количеством белых, составляющих основу политической элиты. Доминиканскую экономику трудно назвать блестяще развивающейся, но и в индексе по ВВП, и в индексе ИЧР Доминикану и Гаити разделяет около 70 позиций.

Возможно, Даймонду следовало бы написать совсем другую главу — не об успешной природоохранной деятельности Балагера по защите лесов, а о том, как революционный негритюд Гаити привел сперва к черному расизму, а затем к вудуистской диктатуре и полному коллапсу страну, шансы которой на развитие были не хуже, чем у остальных. Но, подозреваю, это была бы очень расистская книга, каковую современный мейнстримный автор, подобный Даймонду, написать не способен.

Впрочем, все попытки быть политкорректным Даймонду не помогли, в связи с тем, что в современном мире политкорректность и обиженность распространяются со скоростью раковых метастаз. В 2008 году Даймонд написал в журнал «Ньюйоркер» статью о роли мести в племенных конфликтах на Папуа Новой Гвинее (Diamond 2008) и... был обвинен в оскорблении папуасской культуры. Обиженные папуасы не только подали в суд на ученого, но и начали ему угрожать, так что он вынужден был ходить с охраной.

Если подводить краткий итог, то предложенная Даймондом теория коллапса имеет лишь весьма ограниченное применение. Она лучше всего работает для островов и иным образом изолированных территорий — абсолютное большинство описанных им случаев относится только к этой категории. Исключение составляют Руанда, индейцы-анасази, майя и Китай, но в последних двух случаях о полном коллапсе говорить не приходится. Китай так и вовсе успешно решает проблему своего чудовищного обезлесения, описанного Даймондом в самых ярких красках, вырубая леса российской Сибири — Россия большая, видать, не обеднеет.

В закрытой экосистеме непродуманная экологическая политика и в самом деле может иметь трагические последствия. Но большинство экосистем на нашей планете являются относительно открытыми. Соответственно, ослабевшее от экологического коллапса общество раньше убивают его внешние конкуренты, чем оно загноится и умрет само. Такие случаи — случаи экологического коллапса на проходном дворе цивилизации, Даймонд не рассматривает, хотя есть интереснейший пример Месопотамии, где приносимая Тигром и Евфратом соль привела к постепенному засолению почвы, а разрушение тюрками, а затем монголами системы каналов окончательно убило эту прародину цивилизации.

Географически открытые общества обычно довольно устойчивы к экологическому коллапсу. От рук завоевателей и перепрошивки культурного кода народы гибнут несравнимо чаще, чем от вызванного собственным неблагоразумием и истощением ресурсов голода. И самые впечатляющие геноциды, такие, как истребление американских индейцев, проведены были вполне сознательно и планомерно, по плану «белых людей». А «желтые люди» отличились в том же жанре в ходе коммунистического автогеноцида Камбоджи. На счету же черных не только геноцид тутси, но и вызванный левацкой революцией и убийством негуса голод в Эфиопии 1984-85 годов.

Такие значимые коллапсы, в ходе которых роль экологии была ничтожна, как три советских голода XX века, голод в Бангладеш, диктатура Пол-Пота, голод в Эфиопии, варваризация Сомали, многофазовый коллапс Афганистана, появление «Боко-Харам» в Африке и ИГИЛ на Ближнем Востоке, ад в Конго, погружение во тьму Южной Африки — все это, как и затененный случай Гаити, Даймондом не описывается, и в рамках его энвайроменталистской теории объяснено быть не может. Так что самые поучительные и страшные коллапсы по-прежнему остаются не-объясненными.

Но один несомненный плюс у книги Даймонда есть. После нее начинаешь с прямо-таки детским восторгом смотреть на бесчисленные деревья в России, обращать внимание на каждый участок, покрытый растительностью, каковых в нашей огромной и пустынной стране по-прежнему немало. Внезапно обнаруживаешь, что наша недонаселенность и, в некотором смысле, инфраструктурная недоразвитость, это не только слабость, но и сила. Обладание теми ресурсами, которые значительной частью человечества давно уже выработаны.

Книга Даймонда ставит перед нами вопрос о праве нации, страны, цивилизации, не выедающих без остатка свою «кормовую базу», на некоторое малолюдство. Вопрос тем более болезненный, что Россия вступила в период очередного падения численности населения, происходящего в темпе «один город размером с Псков в год».

Современная обывательская политология, которая порой становится основанием для геополитического действия «больших и сильных», как это можно проиллюстрировать интервенцией НАТО и отторжением Косово от Сербии, гласит: «Право на свое пространство имеют только многочисленные народы». Малочисленные, по этой логике, обязаны часть своего пространства безропотно уступить тем, кто нуждается в земле. Чтобы не быть малочисленными, необходимо любыми способами и средствами пополнять поголовье населения, включая привлечение миграционных потоков, не важно, каких и откуда.

С этим обывательским суждением трудно согласиться. Во-первых, тезис о том, что народы должны уступать часть своей земли и государственности тем, «кому нужнее», слишком отдает гитлеровской теорией Lebensraum, на которую есть только один ответ: «Приди и возьми». Во-вторых, адаптация каждой цивилизации к тому или иному пространству своеобразна. Вполне вероятно, что другой народ не сможет жить на той же территории или сможет — но только сев на шею предшественникам либо, наоборот, только уничтожив их память под корень.

Имеет значение не только пространство, но и то, чем оно заполнено. Возьмем два стакана — один полон до краев, другой — полупустой. Нельзя просто выровнять количество жидкости в обоих, не задавшись даже вопросом, что именно налито в том и в другом. Бывает, что при смешении двух прекрасных напитков получается отвратительный коктейль. Поэтому, если, увидев полупустой стакан, вы вольете в него что ни попадя, вы, скорее всего, испортите вкус.

Многочисленность цивилизации содержит в себе угрозу коллапса, ввиду исчерпания ресурсов, доступных в текущей экологической нише. Малочисленность тоже может, несомненно, привести цивилизацию к коллапсу и к тому, что она не сможет защищать свои границы, но не надо торопиться сломать ее до срока уговорами возмещения населения, которое слишком часто превращается в замещение. Неверно решать проблемы многочисленных цивилизаций за счет ресурсов малочисленных. И уж точно за последними нужно признать право сопротивляться.

Что бы ни было налито в полупустом стакане, не следует подливать в него не спросясь.