Личность и труды Льва Николаевича Гумилева (1912–1992) не приходится представлять нашему читателю. Сын Николая Гумилева — расстрелянного чекистами поэта и офицера, и Анны Ахматовой, единственной женщины, удостоенной персональных сексуальных оскорблений от ЦК ВКП(б), сам дважды прошедший лагерь, затем войну, затем снова лагерь. Невероятный по живости и силе слога русский писатель, полностью реализовавшийся в жанре «нонфикшен», в котором, впрочем, стер границу с «фикшен». Создатель оригинальной пассионарной теории этногенеза, ответственный за то, что вот уже два десятилетия в каждой третьей статье вы непременно встретите «дефицит пассионарности», «необходимость пассионарного толчка» и «козни антисистемы». Кочевниковед со скандальной репутацией, который, перейдя к исследованию хазар, монголов и Руси, оказался за гранью скандала.

Биография этого удивительного русского человека великолепно описана Сергеем Беляковым в книге «Гумилев сын Гумилева» (Беляков 2013), в которой с горестью отмечен и тот факт, что к концу жизни герой книги идеологически дерусифицировался до такой степени, что начал подписываться «Арсланом».

Как и многие люди моего поколения, я столкнулся с феноменом Гумилева благодаря его блистательным лекциям, которые демонстрировал в эпоху перестройки ленинградский телеканал в программе «Пятое колесо». Слушать Гумилева было действительно чарующе увлекательно. Как-то раз в студии показали мальчика-школьника, который написал в редакцию письмо, что Гумилев ошибается, искажая какие-то исторические факты. Мальчик объяснял, в чем маститый профессор неправ, Гумилев снисходительно слушал, а мне было за этого мальчика мучительно стыдно, за то, что он так глупо поучает пожилого человека, который предложил гениально красивую теорию.

В 1990–1992 годах я находил работы Гумилева в журналах, приобретал впервые вышедшие и переизданные книги. Одним из преподавателей в школе, где я учился, был С. Г Смирнов — увлеченный историк-энтузиаст, один из московских последователей Гумилева, автор прекрасной книги «Годовые кольца истории» и невероятно полезных преподавателю «Задачников» по истории древности и средневековья. Благодаря ему я гораздо лучше начал понимать устройство и рабочие механизмы гумилевской теории, и даже получил возможность подержать в руках один из машинописных томов депонированного в ВИНИТИ «трактата» об этногенезе.

Впрочем, к тому моменту я уже смог прочесть «Этногенез и биосферу земли» в полном виде, официально напечатанном Гидрометеоиздатом. В осень 1991 года шестнадцатилетний мальчик приезжал в парк «Коломенское», садился на камень у родника и погружался в увлекательный мир гумилевских теоретических построений, которые, в отличие от десятков других теорий, с которыми мне в то время приходилось знакомиться, оставляли ощущение жизни и творческой силы.

Прошло несколько месяцев, и на экзамене по этнографии на истфаке МГУ я услышал от преподавателя, специалиста-тюрколога, убийственный в исторической науке приговор: «В «Древних тюрках» половина ссылок — поддельные». С тех пор мне не раз приходилось убеждаться в справедливости этого приговора — скажем, попытка сплошной проверки фактов и утверждений в книге Гумилева «От Руси до России» привела меня к столь же неутешительному выводу — она состояла из перепутанных, голословных и фантастичных утверждений.

Одну из собственных работ я посвятил исследованию созданного Гумилевым мифа о Батыевом нашествии как о «мести за послов», убитых русскими князьями на Калке. Эта гипотеза, ставшая краеугольным камнем «обвинений жертвы», когда вина за чудовищное разорение, принесенное монголами, возлагается на самих русских, оказалась построена на ложных источниковедческих основаниях и психологических реконструкциях.

Монголы даже не заметили убийства послов — во всех рассказах о битве на Калке, сохранившихся в китайской, арабской и персидской историографии, эпизод с послами, якобы ставший поводом для позднейших великих Батыевых походов, даже не упоминается. Если бы нам не рассказала об этом случае новгородская летопись, искавшая причины страшного калкинского поражения в логике христианской нравственной модели, мы бы ничего об этом событии не знали.

С другой стороны, спекуляцией является следующее утверждение Гумилева: «Убийство доверившегося — оскорбление естества, следовательно, божества. Люди, причастные к предательству, не должны жить и производить потомков, ибо монголы признавали коллективную ответственность и наличие наследственных признаков (мы бы сказали — генофонда)» (Гумилев 1970: 291). В данном случае, перед нами не просто произвольная гипотеза — в данном случае перед нами гипотеза, которая сама себя уничтожает. Дед Чингисхана Хабул-хан перебил послов императора Цзинь, о чем с гордостью рассказывал официальный летописец Хулагидов — Рашид-ад-Дин (Рашид-ад-Дин 1952: 36).

Если бы гумилевская гипотеза была верна, то и внук Хабул-хана — Темуджин/Чингисхан, и внук внука — Бату были бы прокляты, и должны были бы рассматриваться как носители дурного генофонда, подлежащие истреблению. Ничего такого в отношении потомков убийцы послов Хабул-хана никто, разумеется, не думал. А сейчас ему, как и его великому внуку, стоят памятники по всей Монголии.

Созданный Гумилевым большой исторический нарратив чуть менее, чем целиком, состоит из такого рода натяжек и ошибок. Иногда — сравнительно безвредных, очень часто — невероятно токсичных, если смотреть на них с точки зрения русского национального самосознания и исторической памяти. Многие годы своей жизни автор этих строк отдал на прямую и косвенную борьбу с этим опасным наследием.

И все же не могу сказать и сегодня, что считаю теорию этногенеза вполне ошибочной. Таковой ее делает ложная, сформированная советским интеллектуальным контекстом физикалистская форма, и столь характерная для многих исторических мыслителей XX века тяга представить те или иные процессы и факторы истории как «естественные» законы, действующие с принудительной, почти механистической обязательностью. Рисуемые Гумилевым графики и схемы, которые способны заворожить своей красотой ребенка, в глазах взрослого отдают затхлостью шарлатанства. Все «фазы» и «пассионарные толчки» можно скопом выбросить в мусорную корзину, так как где-то они наблюдаются, где-то — нет, всегда в разное время, и предсказательная сила гумилевской теории в высшей степени сомнительна.

Зато понимание Гумилевым этноса как сообщества, связанного особенной системой адаптаций к ландшафту, передающихся через этническую традицию, представляется истинным. В составленном В. А. Мичуриным под редакцией Л. Н. Гумилева словаре понятий теории этногенеза этническая традиция определена следующим образом:

«Иерархия стереотипов и правил поведения, культурных канонов, политических и хозяйственных форм, мировоззренческих установок, характерных для данного этноса и передаваемых из поколения в поколение. Накопленной этнической традицией и определяется своеобразие каждого этноса, его место в ряду других народов Э. т. закладывается в период молодости этноса, когда он активно вырабатывает навыки приспособления к окружающей среде (этнической и природной). Э. т. может быть нарушена в случае, если этнос становится жертвой химеры, то есть при негативном этническом контакте» (Гумилев 2002: 566). Другими словами, к полному шоку современных «новиопов», числящих себя гумилевцами, этнос — это «кровь и почва». Это система, которая воспроизводит сама себя в определенном ландшафте при помощи людей, которых она отпечатывает по матрице своей традиции — не «гармошки-балалайки», а фундаментальных адаптаций.

Цель существования этноса — при помощи своей традиции воспроизводить себя как этнос.

А вот пассионарность — это свойство не столько этноса, сколько человеческого существа. Пассионарий — это индивид. «Много пассионариев» — это много пассионарных индивидов. Строго говоря, слово «пассионарии» во множественном числе не всегда уместно, поскольку очень часто пассионарии друг друга не переносят и стремятся поскорее друг друга убить или иным способом сжить со свету. Пассионарий — человек с зашкаливающей жизненной энергией, которая отключает у него инстинкт самосохранения, и в этом смысле он всегда один.

Этнос не производит пассионарность, но потребляет ее, как топливо, не как машина потребляет бензин, но скорее как организм потребляет пищу. Этнос выступает как агрегатор пассионарности. Употреби Гумилев в свое время это слово, и все бы встало на свои места.

Задача этноса как системы — «улавливать» пассионариев, втягивать их в себя, «расщеплять» их деятельность на полезные вещества для своего этнического строительства — для расширения территории, экспансии, культурных артефактов и т. д.

Но самое главное для этноса — заставлять пассионариев на биологическом уровне (пассионарность, как мы помним по Гумилеву, передается половым путем) вливать эту пассионарность в этнос через семя, а затем этнос обрабатывает новорожденных членов при помощи традиции.

Именно этого аспекта пассионарности не понимают любители поболтать про «древнерусский интернационализм», который якобы принимал и татар, и немцев, и шотландцев, и осетин. Перед нами не «всеприятие», и не «мультикультурализм», а нечто прямо противоположное — насос, который безошибочно определяет полезного человечка, вытягивает его из его этноса, перемещает в свой, уменьшает заряд там, увеличивает здесь.

Для сильного этноса это беспроигрышная игра. Этнос на подъеме всасывает в себя пассионариев, отметает шлак и полностью перерабатывает полученный человеческий материал своей традицией.

Сама традиция при этом непрерывно гибко развивается, самоадаптируется к результатам деятельности пассионариев. Точнее сказать, традиция объявляет практически все результаты деятельности пассионариев, не противоречащие прямо фундаментальным адаптациям... традицией. Например, «Красавчик Браммел» — типичный пассионарий — придумывает строгий черный костюм и дендизм. Вопиющий вызов всему лондонскому свету. И вот еще при его жизни стиль денди становится британской традицией, образом консерватизма, а сегодня Брам-мелу в Лондоне стоит памятник.

Этнос с проблемами начинает изолироваться, чтобы удержать целостность традиции, пытается достичь «гомеостаза», стать «изолятом». Изоляция позволяет снизить падение пассионарности в системе до естественной убыли. Это единственно верная стратегия, поскольку в этносе главное — это «самогонный аппарат» традиции, пока он не сломан, любой приток энергии может этнос оживить и заставить переродиться, как с этносами постоянно и происходит, и потому многие из них, в лице их традиции, живут гораздо дольше 1000 и даже 1500 лет.

А вот если этносу не удается уйти в гомеостаз, то его накрывает обскурация, его буквально насилуют соседи. В систему непрерывным потоком поступает семя человеческого шлака, соседских субпассионариев (субпассионарий — это тот, кто извлекает энергию из расщепления этнической традиции, ее паразитического использования в диапазоне от паразита социального до паразита интеллектуального). И, напротив, немногочисленные пассионарии, воспитанные в традициях этого этноса, подпитывают собой другие агрегаторы, другие этносы, обрабатывающие детей по своим традициям, «уезжают жить в Лондон».

Когда сегодняшние мнимые последователи Гумилева проповедуют расширение и углубление этого изнасилования русских, рассуждая про «обновление русской крови» горными и пустынными народами, они доказывают только, что восприняли теорию Гумилева как набор лозунгов-кричалок, а не как серьезный аналитический метод.

Нетрудно понять, что приток субпассионариев из этих этносов, а это приток субпассионариев, только субпассионариев, и никого кроме субпассионариев (абрек с ножом, который уверен, что он зарежет и ему ничего за это не будет — это классический субпассионарий), попросту стирает русскую этническую традицию. Демагоги, рассказывающие о том, что выходцы с Кавказа и из Азии «обновят кровь стареющего русского этноса», не понимают, что, во-первых, это народы с очень «старой» кровью. На Кавказе — так вообще реликтовые этносы, лишь растрясенные XX веком. А во-вторых, что к современному пришельцу с Востока, в отличие от татарского мурзы Чагадая и прочих участников этнических процессов в России в XIV–XVI веках, прилагается его мама и его клан, то есть матрица их традиций. Вы не получаете «чужое семя» для русской матрицы, вы предоставляете русскую матку для матрицы чужой.

Послушайся мы этих людей, это была бы биологическая колонизация, а не обновление русских, понижение значений пассионарности в системе, а значит, и ее функциональности. В XX веке, на глазах Гумилева, механизмы русской традиции были сломаны, и их продолжают доламывать и сегодня. Ни о какой нормальной ассимиляции пассионарности из внешней среды, о «насосе», говорить не приходится даже близко.

На сию секунду, наш выбор прост, — изоляция и консервирование своей традиции и своего ландшафта по принципу «собаки на сене». «Индейцы охотились на опоссумов с помощью луков — русские качают газ, ни с кем не делятся землей и отстреливаются ядерными ракетами». Этот выбор, базирующийся на теории Гумилева, не вполне совместим ни с «номадоцентричным» евразийством самого Льва Николаевича, ни, тем более, с тем безумием, которое проповедуют его эпигоны.

Интересно, что Гумилев как мыслитель и теоретик фундаментально противоречит Гумилеву как евразийцу-номадоцентристу. В 1992 году мне попала в руки книга «Древняя Русь и Великая Степь» (Гумилев 1989), в которой была великолепно развернута теория антисистемы как систематического отрицания жизни и этнических химер как таких симбиозов двух некомплиментарных этносов, которые ведут к аннигиляции этнической традиции и тем самым самоуничтожению этноса, попавшего в эту переделку.

Очень жаль, что мне тогда же не встретилась самая страшная, самая «антиевразийская», самая враждебная к мультикультурализму книга Гумилева — «Хунну в Китае» (Гумилев 1974). В ней природа этнической химеры была показана без эмоциональной привязки к беспокоящему Россию хазарскому вопросу, на материале химерического сочетания кочевников-хуннов и оседлых китайцев в одном политическом организме, где правитель одновременно является шанюем хуннов и Сыном Неба ханьцев. Дети не получают должного воспитания и этической школы от отцов-степняков, но и от матерей-китаянок культура Поднебесной усваивается ими только поверхностно.

Этих химерических правителей китайское население ненавидит и при каждом удобном случае поднимает восстание и стремится всех их вырезать. Сценарий такого восстания классичен — китаец втирается в доверие к варварскому правителю и, с варварской точки зрения, предает его — убивая и устраивая резню, а с китайской — избавляет народ от тирании дикарей. Но военной силы не хватает, и в очередной раз вырезают в итоге самих китайцев.

При всем этом нельзя не изумиться силе, жизнестойкости китайского народа и китайской традиции — этот ад продолжался триста лет. Триста лет варвары творили с китайским народом что хотели, и в итоге все равно китайцы победили. Триста лет национальной катастрофы, и в итоге утверждается именно Китай, а степняки «погибоша аки обре».

Понятия этнической химеры и антисистемы не тождественны друг другу и относятся, в общем-то, к разным логическим ответвлениям гумилевской теории.

Если химера — это продукт исторически сложившегося симбиоза двух несовместимых этносов, чье взаимодействие лишь обнуляет этническую традицию в результате возникновения культурной шизофрении, когда дети воспитываются в режиме «ни мышонок, ни лягушка», то антисистема есть осознанное, теоретически подкрепленное жизнеотрицание.

Антисистема ненавидит реальную жизнь с ее потоком, сложностью и многообразием, стремится подменить эту жизнь простой идеологической схемой, ненавидит традицию как концентрацию жизненных результатов этноса и, прежде всего, пассионариев, ненавидит саму жизнь как биологическое самовос-производство человеческих популяций.

Если химера — это аннигилирующее столкновение двух вполне жизнеспособных самих по себе этносов, то антисистема — это антиэтнос, стремление уничтожить все то, что сохраняет и воспроизводит этнос. Если для этноса высшим чудом является зачатие и рождение ребенка, который затем должен быть воспитан в лоне традиции, которая сама есть плод деятельности рожденных и воспитанных людей предыдущих поколений, то для антисистемы главной целью является то, чтобы зачатие и рождение не состоялись, а завербованный адепт воспитывался не в традиции, а в сухой жизнеотрицающей схеме.

Если антисистема и любит этнические химеры, то именно потому, что видит в них ту самую аннигиляцию жизни и традиции, создание манкуртов, хорошо поддающихся иной идеологической обработке взамен традиционной. Химера не есть антисистема, но антисистеме живется внутри химеры как нигде привольно.

Пишет об этих явлениях Гумилев с понятной ненавистью. Здесь у него просыпается настоящий пыл крестоносца. Нет сомнений, что он сам жег бы альбигойцев и закапывал бы головой вниз маздакитов, как это делают защитники жизненной нормальности в его книгах. Понятны и гумилевские этнополитические аллюзии, так скандализировавшие общественность в момент выхода его книг.

Гумилев сам, своими глазами наблюдал в России формирование этнической химеры: обширный исход в российские города выходцев из-за черты оседлости, составлявших важную социальную опору новоустановленной советской власти. Их поток, встретившись на тесных коммунальных кухнях и в бараках с переселявшимися из деревни крестьянами и с ошметками разгромленных высших классов и интеллигенции Российской империи, привел к появлению причудливых союзов, браков и социальных сред, которые имели все характерные черты химеры. Воспитанные в таких семьях дети были ни мышатами, ни лягушатами, не воспроизводили в себе ни традиций высших классов империи, ни русской деревни, ни еврейского местечка.

В этом столкновении русская этническая традиция беспощадно разрушалась, от ашкеназской оставалась лишь внешняя, пустая оболочка, прежде всего — система противопоставлений чужакам. А носители химерного, квазиэтнического сознания подбирали себе новую идеологию, идеологию антисистемы, идеологию, оправдывающую разрушение этнических традиций.

Такая идеология была в итоге найдена в виде радикальной русофобии, то есть систематического отрицания самих основ реальной жизни в России во все эпохи[1]. Все русское было объявлено грязным, некультурным, тоталитарным, кровавым, постыдным. Нетрудно обнаружить очевидные параллели между отношением классической антисистемы — манихеев к материи, и отношением русофобов к России и русским. И материя, и Россия — липкая дрянь, от которой надо освободиться любой ценой.

Проницательность Гумилева, который создавал образы древности, вполне однозначно считывавшиеся применительно к сегодняшнему дню, сделала его последние работы очень актуальными.

Но, к сожалению, анализом проблематики антисистемы дело не ограничилось. Во многом тут сыграли свою роль обстоятельства случайного текстологического характера. Гумилев написал еще в 1970-е годы очерк «Зигзаг истории», посвященный хазарской химере, для альманаха «Прометей», но тот по понятным причинам не вышел. И в самом деле, представить себе подобный текст в советской печати было решительно невозможно. Затем Лев Николаевич увлекся сочинением апологетической биографии Чингисхана и истории монгольских завоеваний «Деяния монголов».

Когда представилась возможность издания, все это легче было объединить под одной обложкой. Так книга об антисистеме и книга-апология монгольских завоеваний объединились вместе в «Древнюю Русь и Великую Степь» и создали общий смысловой комплекс, из которого следовало: хазары — носители смерти, а монголы — агенты жизни; ненавидишь антисистему, не принимаешь химеризацию русского этноса — прославляй Чингисахана, Батыя и Тохтамыша.

Идеи Гумилева попали в парадоксальный, убийственно токсичный для них контекст. Вместо инструмента в руках русского народа по возвращению своей традиции и выхода из-под облучения русофобской антисистемой, они содействовали удвоению химеры и еще большему распространению антисистемного влияния. Наряду с возникшей после революции русско-ашкеназской химерой начала стремительно набирать силу химера русско-кавказско-азиатская, столь соответствовавшая новым условиям «многонациональной» РФ. С прежней химерой она находилась в причудливых отношениях, от борьбы до сотрудничества, но и в том, и в другом случае представители доминирующих компонентов химеры рассматривали русских как низших, как биологический материал для строительства нового социума.

Теория Гумилева в этих условиях сама стала инструментом антисистемы, одной из доктрин политического, этнического и цивилизационного порабощения русских. Завоевание, порабощение и истребление русских оказывались «союзом», приносящим лишь благо. Русские превратились в обвиненную жертву, которая сама спровоцировала «миролюбивых» монголов. Жестокие карательные акции против русских городов оказывались политически необходимыми и оправданными мерами, к тому же вызванными конфликтами среди самих русских. Русской исторической миссией оказывалась борьба с Западом, ради которой следовало ценой любых уступок найти в Азии союзников. В конечном счете, эпигоны Гумилева договорились до прямых призывов к этноциду русских, проповедуя «обновление крови», которое якобы приведет к пассионарному толчку русских.

В теоретическом аппарате Гумилева происходило формирование химеры с антисистемной идеологией, жестоко разрушавшей и традицию русского этноса, и его систему воспроизводства. И во всем этом Гумилев если не сам, то его тексты, принимали живейшее участие.

В основе массового гумилевского культа сегодня лежит одна-единственная книга. И это отнюдь не его остроумный и парадоксальный трактат «Этногенез и биосфера Земли», не интеллектуально утонченное, при всей абсурдности многих гипотез, исследование «Поиски вымышленного царства», не увесистый талмуд по теоретическому анти-антисистемизму «Древняя Русь и Великая Степь», и уж, конечно, не гениальная пронзительная «малолитражка» про хуннов в Китае (о ее существовании большинство читателей и не подозревает).

Основой гумилевской «премудрости», многочисленных цитат, общих мест и дидактических выписок служит вышедшая в год смерти Льва Николаевича книга «От Руси до России» — короткий компендиум по русской истории с древнейших времен до эпохи Петра Великого. Эта книга уже в своем названии несла значительный разрушительный заряд, так как, вопреки традициям русской и советской историографии (и в согласии с историографией украинской), противопоставляла Древнюю Русь и новую Россию как два государства, созданных двумя разными этносами.

Гумилеву это противопоставление понадобилось для того, чтобы в рамках его теории этногенеза, задававшей народам предельные сроки существования в 1200 лет, поместить современную Россию в утешительную, более раннюю фазу. Одно дело, если русский народ отпраздновал тысячелетие в 1862 году и сейчас находится на самом закате. А именно к таким мрачным мыслям располагала обстановка 1992 года. И совсем другое дело, если перед нами этнос, зародившийся в результате пассионарного толчка в XIV веке и едва добравшийся до 800-летия. Впереди для такого этноса, по Гумилеву, долгая, творчески богатая «золотая осень». Поэтому Гумилев разделил Россию, начавшуюся лишь в XIV–XV веках, и «Русь», которая была лишь финальной фазой славянского этногенеза, начавшегося в I веке до нашей эры и пришедшего к упадку к XIII веку, поэтому монголы якобы добили умирающего, а не разрушили молодую культуру.

Это омоложение России и русских было релевантно только в логике гумилевской теории, да и то не в полной мере. Китайская цивилизация за время своего существования сменила дюжину государственностей и политических систем, по Гумилеву тогда можно говорить о множестве китайских этносов. Однако и мы, и сами китайцы называем народ «китайцами» со времен Конфуция, а страну и периодически распадающуюся и воссоединяющуюся империю — «Китаем». Соответственно, противопоставлять Русь и Россию у нас не больше оснований, чем говорить о древнем «Хань» и современном «Китае».

Зато введенным Гумилевым разделением немедленно воспользовались антирусские пропагандисты Украины и Белоруссии. «Москали» не имеют никакого отношения к Руси, это признает сам их главный историк! Их «Россия» — это монгольская Орда, а истинная продолжательница Руси — это «Украина-Русь»! Москалей, стало быть, «на ножи». Ничего себе услуга. По сути, гумилевская теория вытолкнула из русского мира десятки миллионов русских — украинцев и белорусов, зато своим номадоцентризмом навязала русским миллионы новых «братьев», ладно бы только в России, а и по всему некрещеному миру, — лишь бы они когда-либо доили кобылиц и хотя бы ненадолго оказались во власти потомков Чингисхана.

Формула «От Руси до России», по сути — формула национального самоотрицания, оказалась чрезвычайно популярна. Так, например, назывался концерт 12 июня 2015 года на Красной площади. Это, в известном смысле, вполне логично, поскольку «День независимости России» — это эталонный праздник национального нигилизма, когда Россия отрицает свою тысячелетнюю историю и притворяется «Российской Федерацией» — страной, которой от роду нет и четверти века. Впрочем, половина концерта оказалась посвящена не России и не РФ, а советской ностальгии и песням о том, как дети разных народов живут мечтой о мире.

Личность и труды Гумилева, подвергшись практически официальной политической канонизации, стали краеугольным камнем все разрастающегося безумия. Рассуждения муфтия Гайнуттдина при открытии мечети в Москве о том, что «Россия — наследница Золотой Орды», покажутся цветочками, когда встречаешься с книгой Г Тюньдешева «Великий хан Батый — основатель Российской государственности» (Минусинск, 2013) или с восторгом украинских борцов с москалями, нашедших на территории самой России подтверждение того, что москали — не русь и не славяне, а монголо-угры и Орда.

Наверчивание евразийских кругов идет по нарастающей, и вот уже «Карамзин курильщика» Борис Акунин рассказывает о том, что Русь формально входила в китайскую империю Юань. Впрочем, последнее утверждение Гумилеву вряд ли бы понравилось, поскольку он был пламенным симпатизантом кочевников, а к Китаю относился весьма сдержанно.

Гумилев чрезвычайно тщательно, десятилетиями, работал над встраиванием определенной системы защиты от нападок критиков — сперва китаеведов и кочевниковедов, затем этнографов, наконец, русистов (масштабное собрание этой критики см.: Лев Гумилев: Pro et Contra 2012). В итоге его противокритическая оборона достигла своего рода совершенства. Во-первых, любая критика в его адрес представлялась как идеологически ангажированная. Сперва — как критика советских «стукачей и доносчиков», которые расстреляли его отца и гнали его мать, а затем дважды упекли Гумилева в лагерь. При таких вводных, любые возражения Гумилеву получали привкус политического доноса, и это аннигилировало возражения академиков Ю. С. Бромлея, главы советской этнографии, Б. А. Рыбакова, главы советской официальной древней русистики.

В последние годы к этой квалификации критиков прибавилась в каком-то смысле противоположная — критика представала как месть «хазарского» научного и околонаучного лобби за нелицеприятное освещение истории Хазарского каганата в «Древней Руси и Великой Степи» и козней антисистемы. Тем самым возражения представителей этого научного лагеря — будь то Я. С. Лурье, или Л. С. Клейн, автоматически квалифицировались последователями Гумилева как злобное шипение разоблаченной антисистемы.

Некоторую проблему Лев Николаевич испытывал лишь с критикой со стороны лагеря традиционных патриотов, представителей «русской партии» — Владимира Чивилихина, подвергшего гумилевскую апологию монголо-татар безоговорочному разгрому во второй книге своего романа «Память». Не менее ядовитой была критика известного историка-антинорманниста А. Г Кузьмина (Кузьмин 2005). Их трудно было записать в советские доносчики и, тем более, в неохазары.

Но на выручку приходило удивительное умение Гумилева привлекать к себе сочувствующих покровителей. Таковым в филологической среде был академик Д. С. Лихачев, когда-то после окончания войны сам страстный русский националист, имевший постоянные конфликты с представителями «хазар» в Пушкинском Доме. Лихачев обеспечил прикрытие антихазарской книге Гумилева.

Поддержку гумилевским концепциям союза с Ордой против Запада оказал литературный критик Вадим Кожинов, авторитет которого в «русской партии» был непререкаем. «На Куликовом Поле Русь сражалась не с Востоком, а с Западом», — повторил Кожинов тезис Гумилева. Так репутация Льва Николаевича в патриотических кругах была в целом упрочена, а из них она плавно перетекла в содержание патриотического ренессанса путинской России последних лет.

Когда к Гумилеву предъявлялись фактические претензии в связи с его многочисленными ошибками, непроверенными и неподтвержденными суждениями, то ответом оппонентам служил упрек в излишней скрупулезности и мелочности. «Какая ерунда! В главном-то он прав!» — отвечали адепты Гумилева на указание, что мэтр в очередной раз что-то перепутал. Красота общей теории оправдывала погрешности в частностях. Зато, если критика направлялась против общей теории, тут же указывалось на то, что она хорошо фактически обоснована, она «работает», якобы «проверена фактами». Получался порочный круг — правоту теории обосновывали факты, достоверность которых не обсуждалась, поскольку важны не они сами по себе, а картина в целом.

Как следствие, гумилевские мифы тиражируются, и вот они уже столько раз повторены, что представляются самоочевидными. К примеру, выдумка, что монгольское нашествие на Русь было местью степной империи за убийство русскими князьями монгольских послов, сидит в подкорке у десятков тысяч полуобразованцев.

Лев Николаевич Гумилев был человеком яркой и трагичной судьбы, над некоторыми страницами которой порой невозможно не пролить слез. Он был жертвой не только большевистского террора против его родителей, но и жертвой коллапса русской академической востоковедной науки в XX веке, когда планка, заданная такими гигантами, как В. В. Бартольд, существенно снизилась, и потому компетенции критиков не хватало, чтобы заставить Гумилева скорректировать методы или предмет изучения.

Однако оставленное Гумилевым наследство огромно. Прежде всего, это яркая и будящая мысль теория этногенеза, введенные им понятия о пассионарности и антисистеме, несомненно, нащупавшие важные ключи для интерпретации этнической истории. Гумилев-теоретик — великолепный интеллектуальный провокатор.

Совершенно иначе приходится оценить наследие Гумилева-евразийца. Его номадоцентричная интерпретация русской и мировой истории оказалась в итоге не только антирусской, не только служащей сепаратизму тюркских народов, но, по сути, клеветнической — ради апологии монголов в их чудовищных преступлениях при завоевании и последующей экзоэксплуатации Руси, Гумилеву пришлось систематически лгать на русских, квинтэссенцией чего, пожалуй, может служить созданный им миф о «мести за послов».

Объяснить «евразийскую» струю в творчестве Гумилева невозможно без понимания трансформации его личности, без принятия всерьез того факта, что в последние годы жизни мыслитель значительно дерусифицировался, вплоть до смены используемого имени на «Арслан» и возведения своего «ахматовского» происхождения к татарским корням. Фактически позднее творчество Гумилева само может служить прекрасной иллюстрацией к его же собственному понятию этнической «химеры» — разрушительной двойной идентичности. Тем более удивительной, что фактических оснований для химеризации своего сознания у Гумилева было не так уж и много — он вполне мог оставаться просто русским и изучать татаро-монголов.

Гумилев вырастил этническую химеру в себе самом, в своем сознании и своих книгах. И с его смертью она вырвалась на волю, подтвердив тем самым одновременно гениальность и тщетность созданной им теории этногенеза.