Несмотря на то, что понятие «Киевская Русь» является основополагающим для характеристики древнерусской государственности, его анализу в отечественной историографии посвящены лишь небольшие очерки авторства украинских [Толочко 1999, с. 29–32] и русских [Долгова 2016, с. 16–20] исследователей, поэтому представляется целесообразным рассмотреть проблему его употребления в нарративах русской исторической науки XIX — начала XX вв.

Инициатором введения в научный обиход словосочетания «Киевская Русь» считается М. А. Максимович — профессор и первый ректор Киевского университета Св. Владимира, — использовавший его в своей работе «Откуда идет Русская земля по сказанию Несторовой летописи и другим старинным писаниям». Анализируя в хронологическом порядке известия ПВЛ, исследователь отметил, что при Аскольде и Дире «Русь действует на юге, и от нее в Киевской области, в земле Полянской, начинается Русская Земля», а «с приходом Олега в Киевскую землю происходит утверждение в ней и распространение на другие области имени Русского» [Максимович 1837, с. 33, 34; см. также: с. 47–49]. «Сия-то древняя Киевская Русь была рассадником русского духа для храбрых сыновей своих — русичей, духа любви к Русской земле и ее славе, которою звучали самыя имена русских князей» [Максимович 1837, с. 54].

Таким образом, термин «Киевская Русь» изначально имел региональный смысл — как синоним Киевской или Полянской земли, начиная с того момента, когда она попадает под власть варяжской руси, появившейся на юге сначала с Аскольдом и Диром, а затем с Олегом, хотя нетрудно заметить, что термин появляется не столько в социально-политическом, сколько в социокультурном контексте, характеризующем определенный этап общей истории восточных славян. Основание этой точке зрения исследователь видел не только в собственных наблюдениях над текстом ПВЛ, но и в предшествующей историографической традиции, о чем говорится в примечании № 42, где для придания веса этим наблюдениям он апеллировал к вышедшей в свет в 1818 г. «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина: «Еще Карамзин заметил по нашим летописям, что Русью или Русскою Землею в древности у нас называлась преимущественно Киевская или Южная Русь» [Максимович 1837, c. 123]. В труде Карамзина помимо утверждения о тождестве «Русской земли» и «Киевской области» в XII–XIII вв., которое было экстраполировано автором на события конца IX в., можно обнаружить определение «киевские россы», использованное в полемике с А. Л. Шлецером [Карамзин 1988, прим. к т. I, гл. IV, стб. 74–75, 79; прим. к т. II, гл. XII, стб. 133].

Таким образом, можно считать, что новация М. А. Максимовича была подготовлена предшествующей историографической традицией. В то же время о разделе Ярослава I в 1054 г. в его исследовании говорится не как о разделе на уделы Киевской Руси, а как о разделе Русского государства, от которого постепенно обособлялись отдельные части, причем этот процесс интенсифицировался «после Второго Владимира, последнего единовластника Древней Руси», т. е. Владимира Мономаха, со смертью которого в 1125 г. «Стольный Киев стал упадать», а имя Руси, c одной стороны, было перенесено на северо-восток Юрием Долгоруким и Андреем Боголюбским («Суздальская Русь»), а с другой стороны, на юго-запад Романом Мстиславичем («Галицкая, или Червонная Русь»), «города коих были родными детьми Киеву и по утрате коих первозванная Земля Русская прозвалась Украиною, а в XIV веке во Владимире-Волынском получила название Малой Руси» [Максимович 1837, c. 53, 54].

Здесь надо отметить, во-первых, скрытое тождество понятий «Древняя Русь» и «Киевская Русь», благодаря которому последнее потеряло региональное значение, превратившись в синоним Русского государства, что придало использованному Максимовичем терминологическому аппарату эклектичный характер, а во-вторых, дифференциацию понятия «Русь» в историко-географическом контексте XII–XIV вв. Гипотеза о «переносе» Руси на северо-восток и юго-запад сближала построения Максимовича с аналогичными представлениями московского и польского историописания XVI столетия соответственно, некритично воспроизведенными исторической наукой XIX в. [Толочко 1999, с. 30, 31; Горский 2004, с. 152–154], что также свидетельствует о его зависимости от предшествующей историографической традиции. Более десяти лет спустя идея Максимовича о преемственности Киевской и Галицкой Руси получила продолжение у А. С. Клевано-ва [Клеванов 1849, c. 15], однако широкого распространения в последующей историографии она не имела. Показательно, что сам М. А. Максимович в историко-филологической полемике с М. П. Погодиным, развернувшейся позже на страницах журнала «Русская беседа» [Павленко 2003, с. 161–163; Толочко 2012, с. 211–231], пользовался термином «Киевская Русь» крайне редко [Максимович 1856, с. 85, 94].

Для обоснования и подтверждения этого тезиса достаточно посмотреть на частотность употребления термина в трудах крупнейших представителей отечественной историографии второй половины XIX в.

По одному разу термин «Киевская Русь» употребляется в первых двух томах «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьёва (1851, 1853), посвященных домонгольскому периоду истории: первый раз — в рассказе о столкновениях Киевской Руси с Византией, второй раз — при характеристике территорий, находившихся под властью рода Рюриковичей после 1146 г. [Соловьёв 1988, с. 130, 644], т. е. в региональном значении. Можно говорить о почти случайном его использовании, поскольку исследователь отдавал предпочтение географическим понятиям «Южная Русь» или «Украйна». Сходным образом поступил Н. И. Костомаров — один из основоположников малороссийской историографии, который, отождествляя Русь с Киевской землей, словосочетания «Киевская Русь» практически не употреблял, если не считать редких исключений [Костомаров 2004, с. 16; Костомаров 2005, с. 155, 188, 193, 196], хотя аналогичными географическими понятиями («Ростово-Суздальская Русь», «Червоная Русь») он пользовался регулярно. Редки упоминания «Киевской Руси» как определения дотатарской эпохи и в «Русской истории» (1872) К. Н. Бестужева-Рюмина [Бестужев-Рюмин 2015, с. 330, 363]. Немногим чаще термин «Киевская Русь» использовался в первом томе «Истории России» Д. И. Иловайского (1876), причем для обозначения совокупности земель под властью киевского князя [Иловайский 1996, с. 38, 39, 48, 74]. Таким образом, вряд ли можно спорить с утверждением о том, что он не получил широкого распространения в историографии XIX в. ни в региональном значении, ни для характеристики древнерусского периода в целом.

В этом отношении ситуация начала меняться после того, как термин «Киевская Русь» был использован в лекционных курсах по русской истории ученика К. Н. Бестужева-Рюмина С. Ф. Платонова (1899) и ученика С. М. Соловьёва В. О. Ключевского (1904).

«Лекции по русской истории» С. Ф. Платонова, подготовленные к печати студентами Александровской военно-юридической академии И. А. Блиновым и Р Р фон Раупахом, выдержали в 1899–1917 гг. 10 изданий. Уже в первом издании словосочетание «Киевская Русь» было использовано в качестве заглавия одного из разделов; употреблялось оно и в тексте. Однако следует отметить его использование преимущественно для описания событий XI–XII вв. [Платонов 1899, с. 64–65]. Для более раннего периода употреблялся термин «Киевское княжение» или «княжество» [Платонов 1899, с. 51, 55, 57]. Исследователь дал характеристику государственного устройства, подразумевавшегося под термином «Киевская Русь». Этот термин относился к правопреемнику «Киевского княжества», сформировавшемуся из «многих племенных и городских миров», которое «не могло объединиться в государство в нашем смысле слова и в XI веке распалось», поэтому «точнее всего будет определить Киевскую Русь как совокупность многих княжений, объединенных одною династией, единством религии, племени, языка и народного самосознания. Это самосознание достоверно существовало: с его высоты народ осуждал свое политическое неустройство, осуждал князей за то, что они «несли землю розно» своими «ко-торами», т. е. распрями, и убеждал их быть в единстве ради единой «земли Русской¹¹», однако «политическая связь киевского общества была слабее всех других его связей, что и было одной из самых видных причин падения Киевской Руси». [Платонов 1899, с. 70]. С одной стороны, подобные представления о религиозном и этническом единстве восходили к консервативной «триаде» С. С. Уварова «православие, самодержавие, народность» (уже в конце 1830-х гг. ее влияние можно обнаружить в лекциях Н. Г. Устрялова). С другой стороны, они характеризовали не столько социально-политическую, сколько социокультурную общность, что сближало трактовку С. Ф. Платонова с трактовкой М. А. Максимовича.

Сходных представлений придерживался В. О. Ключевский, периодически употреблявший термин «Киевская Русь» в «Лекциях» первой половины 1870-х гг. [Ключевский 1997, с. 126, 127, 136, 141], а позже в «Курсе русской истории», где частота его употребления возросла [Ключевский 1987, с. 82, 93, 101, 131, 144, 157, 210–212]. Здесь термин также интерпретируется двояко. В политическом плане Русь — это первоначальная территория Киевской земли, а возникшее на этой территории Киевское княжество — первоначальная форма Русского государства [Ключевский 1987, с. 159, 161–163, 178]. В социокультурном плане это синоним восточнославянского единства и «колыбели русской народности», поскольку «пробуждавшееся чувство народного единства цеплялось еще за территориальные пределы земли, а не за национальные особенности народа» [Ключевский 1987, с. 213].

Термин «Киевская Русь» снискал популярность в трудах учеников В. О. Ключевского, вышедших в первые десятилетия XX в. Например, М. К. Любавский в курсе лекций по русской истории использовал его при анализе социальных и культурных аспектов, отмечая вслед за С. М. Соловьёвым и его последователями различие политического быта Киевской Руси с влиятельными вечевыми собраниями, продолжение которого он видел в истории Литовской Руси, и противопоставленного ему политического быта Суздальской Руси с вотчинной властью князей [Любавский 2000, с. 19, 196, 198200, 232, 235]. Периодически употреблялся термин «Киевская Русь» и в «Русской истории с древнейших времен» М. Н. Покровского для характеристики XI–XII вв. или т. н. до-удельного периода [Покровский 1913, с. 40, 130, 134, 135, 142, 144, 146, 185, 186, 209], впрочем, рядом можно заметить и термин «Киево-Новгородская Русь» [Покровский 1913, с. 219]. Но если для М. Н. Покровского «Киевская Русь» — всего лишь один из многих терминов, употреблявшихся в тексте, то для его однокурсника по Московскому университету и соучастника в революционном движении Н. А. Рожкова «Киевская Русь» — это не просто проходной термин, а характеристика широкого исторического периода VI–XII вв. [Рожков 1906, с. 16], который был вынесен в подзаголовок первой части его «Обзора русской истории с социологической точки зрения», вышедшего двумя изданиями в 1905 и 1906 гг.

С этого момента термин «Киевская Русь» начинает употребляться в качестве заглавия монографических исследований [Андреев 1910; Приселков 1913], компилятивных сборников [Киевская Русь 1910] и лекционных курсов, среди которых следует упомянуть курс лекций А. Е. Преснякова, читавшийся в 1907–1908 и 1915–1916 гг. в Санкт-Петербургском университете [Пресняков 1938] и представляющий контраст с его магистерской диссертацией «Княжое право в Древней Руси», где словосочетание «Киевская Русь» используется лишь пару раз [Пресняков 1909, с. 45, 62].

В «Лекциях» исследователь дал развернутую характеристику и периодизацию этого понятия: «Киевская Русь — исторический термин для обозначения вполне определенного крупного явления в истории восточного славянства: политической организации этого славянства с центром в Киеве, как она сложилась в X в. и просуществовала до середины XII в. IX и начало X в. — период образования этой организации; вторая половина XII в. — время ее распада. Кроме этого внешнего признака — политической организации, связанной с центральным значением Киева, — так называемый Киевский период русской истории обособляется и определяется рядом других: единством особого момента в этнографической и языковой истории восточного славянства, резко отличного от предыдущего («доисторического») и последующего («удельного») периодов, единством социально-экономических признаков («примитивно-торговое государство»), общественного строя и права, духовной культуры (в области церковной жизни, письменности, искусства), наконец, в территориальных (колонизационных) условиях и международных отношениях (южная ориентация).

В общем ходе русской истории Киевская Русь имеет огромное значение как период выработки всех основ позднейшей национальной жизни, как бы далеко ни разнилось позднее дальнейшее развитие этих основ по разделении населения Киевской Руси на новые культурно-исторические типы малороссов, белорусов и великороссов. Киевская Русь впервые выработала из этнографического материала восточнославянских племен историческую народность <...>. Традиции Киевской Руси в политической и общественной жизни, в письменности и искусстве, в народном быту и праве были тем культурно-историческим фоном, на котором выросла историческая жизнь и Северной, и Юго-Западной, и Западной, литовской, Руси, видоизмененные и осложненные рядом новых и разнородных элементов» [Пресняков 1938, с. 12, 13].

Наряду с термином «Киевская Русь», в «Лекциях» А. Е. Преснякова следует отметить употребление словосочетания «Киевское государство» [Пресняков 1938, с. 67, 80, 83, 87, 105 и др.], которое являлось калькой термина «Киевская держава» [Пресняков 1938, с. 88], использовавшегося в «Истории Украины-Руси» М. С. Грушевского, о концепции которого А. Е. Пресняков говорил во вступительной лекции к курсу 1907–1908 гг. «Место «Киевского периода» в общей системе «Русской истории»» [Пресняков 1938, с. 4], из чего можно сделать вывод о терминологическом, если не об идеологическом воздействии его концепции, которое в большей степени заметно в «Лекциях» М. К. Любавского.

Выпускник Киевского университета Св. Владимира М. С. Грушевский в бытность профессором Львовского университета в Австро-Венгрии (1894–1914) сформулировал концепцию, в которой преемником «Київської держави» считалась Галицко-Волынская Русь, а «Владимиро-Московское государство» рассматривалось как выросшее «на собственном корне» [Грушевский 1904], что позволяло разделить процесс возникновения и развития украинской и московской государственности. Подобное противопоставление, порывавшее с построениями малороссийской историографии XIX в., получило развитие в опубликованной в Львове на украинском языке многотомной «Истории Украины-Руси» [Грушевский 1904a, 1905], которая оказала влияние на ранние работы А. Е. Преснякова. Когда некоторые работы М. С. Грушевского по истории Украины были опубликованы на русском языке, в них использовался термин «Киевское государство» [ср.: Грушевский 1906; Грушевский 1913]. В этом отношении они контрастируют с вышедшей в свет в то же время «Историей украинского народа» (1906) старшей современницы Грушевского А. Я. Ефименко, которая словосочетание «Киевская Русь» периодически употребляла [Ефименко 1990, с. 31, 32, 53, 88].

Таким образом, упрочение термина «Киевская Русь» в историографических нарративах начала XX в. стало возможным благодаря использованию в работах В. О. Ключевского и его последователей — Н. А. Рожкова, М. К. Любавского, М. Н. Покровского (а также близкого к Ключевскому в трактовке домонгольского периода русской истории С. Ф. Платонова), где была раскрыта социально-политическая и культурная суть этого понятия. Вдохновитель украинской националистической историографии М. С. Грушевский в своих работах, напротив, предпочитал употреблять термин «Киевская держава» / «Киевское государство», заимствованный А. Е. Пресняковым и использовавшийся им наряду со словосочетанием «Киевская Русь».

В процессе становления советской исторической науки в 1920-1930-х гг. концептуальное содержание термина «Киевская Русь» изменилось. Теперь это было не региональное определение Киевской земли и не характеристика социокультурной общности, а характеристика исторического периода и сложившейся в этот период у восточных славян государственности особого типа, определение которого зависело от того, какое место эта государственность занимала в марксистской схеме социально-экономических формаций. Дискуссии между исследователями, относившими Киевскую Русь либо к рабовладельческой, либо к феодальной формации продолжались на протяжении 1930-х гг. на фоне уменьшения влияния М. Н. Покровского и его последователей, социологизировавших исторические процессы в ущерб конкретно-историческому содержанию. Еще до того момента, как перевес в исторической науке получили приверженцы концепции генезиса феодализма в крупновотчинной форме во главе с Б. Д. Грековым — автором многократно переиздававшейся в 1930-1950-х гг. монографии «Киевская Русь», этот термин стал употребляться для характеристики феодальной государственности XI–XIII вв. в исследованиях и на русском [Юшков 1925], и на украинском языках [Рубинштейн 1930]. Таким образом, терминологическая тенденция, получившая развитие в предреволюционный период, продолжала укрепляться, хотя нельзя не отметить тот факт, что, став популярным в 1930-е гг., термин «Киевская Русь», как и в дореволюционной историографии, являлся не единственным термином, использовавшимся для характеристики восточнославянской государственности. Определенную конкуренцию в 1930-1940-е гг. ему составлял термин «империя Рюриковичей», почерпнутый советскими исследователями из «Секретной истории дипломатии XVIII века» К. Маркса (1856–1857, опубл. 1899) для определения дофеодальной государственности на Руси, характеризовавшейся «вассалитетом без ленов или ленами, состоявшими только из даней» [Маркс 1989, c. 4–5].

В трудах советских историков 19301940-х гг. этот термин сосуществовал с альтернативными терминами «Держава Рюриковичей» и «Киевское государство». Первый термин, который использовал С. В. Бахрушин для характеристики дофеодальной государственности X — первой половины XI в. [Бахрушин 1938], получил ограниченное употребление в историографии [Греков 1949, с. 484; Базилевич 1950, с. 93–95]. Показательнее масштабное применение советскими историками термина «Киевское государство», восходящего к работам М. С. Грушевского. Проблема в том, что о непосредственном терминологическом влиянии М. С. Грушевского можно говорить лишь в отношении дореволюционных работ А. Е. Преснякова, тогда как в отношении работ советских исследователей можно предполагать независимое использование термина «Киевское государство», обусловленное необходимостью синхронизации феодализационного и государствообразующего процесса восточнославянского общества в рамках марксистской социологической схемы, поскольку в соответствии с духом времени они объявляли себя критиками «буржуазной историографии» в целом и работ М. С. Грушевского в частности. Так термин, введенный М. С. Грушевским для характеристики украинской государственности домонгольского периода, в советской историографии оказался наполнен принципиально иным содержанием, повторив в этом отношении концептуальную метаморфозу термина «Киевская Русь».

Как можно заключить из рассмотрения ключевых работ, в некоторых случаях терминологическая эквилибристика советских исследователей доходила до эклектичности. Так, Б. Д. Греков, с некоторыми оговорками принимавший терминологию Маркса, одновременно проводил аналогии между империей Карла Великого, «империей Рюриковичей» и «Киевской Русью», причем последний термин он атрибутировал и М. С. Грушевскому, для которого более употребительным был термин «Киевское государство».

«Что такое Киевская Русь? Империя ли это Рюриковичей, обнимающая все земли, находящиеся под властью Киева, включая сюда, хотя бы и с некоторыми оговорками, и Новгород, и Центральное Междуречье, как неизбежно вытекает из понимания этой империи Марксом, или же только Украина? Мне кажется, что для защиты последнего предположения нет достаточно веских аргументов. В 1904 г. М. С. Грушевский высказал упрек тем историкам, которые историю Киевской Руси склонны были рассматривать как начало общерусского исторического процесса. Упрек справедлив лишь отчасти. Конечно, Новгород имеет свою историю, точно так же, как и Ростово-Суздальская земля. Но отсюда не вытекает отрицание целого периода в истории восточноевропейского общества, когда Киев объединял огромную территорию, в состав которой входили и Новгород, и Суздаль, и Ростов. Отрицать этот факт — это равносильно отрицанию аналогичного факта в истории Западной Европы, где Франции, Германии и Италии предшествовала огромная империя Карла Великого, таившая в своих недрах зародыши этих будущих политических образований» [Греков 1937, с. 16–17].

Из этого фрагмента следует, что терминологическая новация Маркса была использована Б. Д. Грековым в качестве контраргумента против узкой националистической трактовки киевской государственности в концепции М. С. Грушевского. Термин «империя Рюриковичей» наряду с определением «Киевское государство» использовался Б. Д. Грековым и в разных изданиях монографии «Киевская Русь» [ср.: Греков 1939, с. 254; Греков 1944, с. 281; Греков 1949, с. 109, 475], причем Киевское государство, возникшее после объединения Новгорода и Киева в 882 г., в рамках его концепции выступало правопреемником Новгородской Руси и Киевской Руси, в данном случае понимавшихся в региональном смысле [Греков 1949, c. 445]. Однако в последнем издании, которое подготовил к печати исследователь, произошел отказ и от термина «империя Рюриковичей», и от термина «Киевское государство», которые были последовательно заменены на термин «Древнерусское государство», хотя в тексте как его синоним сохранился термин «Киевская Русь» [Греков 1953].

Аналогичный терминологический плюрализм присутствует и в работах ученика Б. Д. Грекова В. В. Мавродина. В «Очерках истории Левобережной Украины» (1940), посвященных истории Чернигово-Северской земли IX–XIV вв., он оперировал понятиями «Киевское государство» и «империя Рюриковичей» [Мавродин 2002, с. 193, 194]. В монографии «Образование древнерусского государства» наряду с этими понятиями появляются понятия «Киевская Русь» [Мавродин 1945, с. 223, 248, 287, 374 и др.] и «Киевская держава» [Мавродин 1945, c. 375], хотя вопреки заглавию книги предпочтение отдано не понятию «Древнерусское государство», а понятию «Киевское государство», генезис которого автор вел от объединения Киева и Новгорода в 882 г. [Мавродин 1945, с. 221]. Понятием «Древнерусское государство» исследователь пользовался в более поздних работах, где понятие «Киевская Русь» употреблялось значительно реже [Мавродин 1956; Мавродин 1971].

В монографии С. В. Юшкова «Очерки по истории феодализма в Киевской Руси», изданной одновременно на русском и украинском языках (1939), термин «Киевская Русь» также соседствовал с применявшимися для характеристики дофеодального периода терминами «Киевское государство» и «империя Рюриковичей» и отождествлялся с ними [Юшков 1939, c. 26, 174, 175], но развернутого определения этих терминов исследователь не предложил, несмотря на то, что его концепция генезиса феодальных отношений отличалась структурной стройностью. Следует отметить, что в поздних его работах соотношение терминов было изменено: хотя использование термина «Киевская Русь» продолжилось, по частоте употребления оно стало уступать термину «Киевское государство», которое типологически подразделялось на «Киевское дофеодальное государство» (до середины XI в.) и «Киевское феодальное государство» [ср.: Юшков 1946; Юшков 1949].

Затем к этому набору терминов добавилось определение «Русское феодальное государство», которое исследователь использовал в процессе дискуссии по периодизации истории СССР, состоявшейся на страницах журнала «Вопросы истории» в 1949–1951 гг. [Юшков 1950]. В результате этой дискуссии произошло удревнение процесса формирования феодальной государственности у восточных славян, для характеристики каковой ее участники использовали как понятие «Киевское государство» [Базилевич 1949, с. 70, 71], так и понятие «Киевская Русь» [Довже-нок, Брайчевский 1951, с. 60, 62, 67, 68, 77].

В вышедшей в это же время монографии ««Русская земля» и образование территории древнерусского государства» А. Н. Насонов пользовался термином «Киевское государство», под каковым подразумевал «государство, образовавшееся в результате объединения русского Юга и Севера во главе с Киевом на рубеже IX–X веков», основу которого, в свою очередь, составляло «Древнее государство Среднего Поднепровья, называвшееся Русской землей [Насонов 1951, с. 7]. В позднейшей работе по истории начального киевского летописания (впервые опубликованной в 1959) исследователь, напротив, отдавал приоритет термину «Древнерусское государство» [Насонов 1969, с. 12, 13, 19, 42, 46, 56 и др.].

Итак, на примере работ Б. Д. Грекова, В. В. Мавродина и А. Н. Насонова с 1950-х гг. можно говорить о целенаправленном использовании термина «Древнерусское государство» для характеристики восточнославянской государственности домонгольского периода. Распространению этого термина способствовала ревизия построений советских историков после выхода в свет статьи «Марксизм и вопросы языкознания» (1950), о чем писал, например, Б. Д. Греков в статье «Генезис феодализма в России в свете учения И. В. Сталина о базисе и надстройке», где термин «Древнерусское государство» был последовательно использован им впервые [Греков 1952]. Под влиянием этой сталинской работы, в частности, произошел частичный отказ от исторических параллелей между Древней Русью и империей Карла Великого [Черепнин 1953, с. 51]. Правда, производное от этой параллели определение «империя Рюриковичей», как и термин «Киевская Русь», не исчезли полностью из словаря советских историков, однако во второй половине XX в. эти определения в их исторических нарративах значительно потеснил термин «Древнерусское государство».

Данная тенденция нашла отражение не только в монографических, но и в коллективных работах 1950-х гг., среди которых стоит обратить внимание на «Очерки истории СССР», где автором соответствующих параграфов раздела по истории Древней Руси был Б. Д. Греков [Очерки 1953, с. 27, 55, 56, 71, 96, 100, 155, 158, 166, 191, 192], упомянувший в тексте термин «Киевская Русь» лишь один раз — при критике взглядов М. С. Грушевского [Очерки 1953, с. 45], так что по частоте употребления он значительно уступил термину «Русское государство» [Очерки 1953, с. 57, 75–77, 96, 108, 109, 172]. Правда, здесь проводилось сопоставление Древнерусского государства с империей Карла Великого [Очерки 1953, с. 258–259], однако упор делался на «раннефеодальный» его характер [Очерки 1953, с. 190, 260]. Показательно, что в последнем издании монографии «Киевская Русь» параллели Древнерусского государства с империей Карла Великого, в отличие от предыдущих изданий, были более завуалированными, а «раннефеодальная» характеристика также являлась приоритетом [Греков 1953, с. 481, 484], что в целом соответствовало тезисам И. В. Сталина о передовом характере древнерусской государственности, сформулированным в статье «Марксизм и вопросы языкознания» (1950).

Чаще термин «Киевская Русь» использовал Б. А. Рыбаков, написавший в одном из томов «Очерков истории СССР» главу «Предпосылки образования древнерусского государства». При этом понятие «Киевская Русь» использовалось не только как синоним понятия «Древнерусское государство» (иногда с указанием на феодальный его характер) [Очерки 1958, с. 733, 756, 773, 785, 794, 796, 800, 801, 810, 821, 831 и др.], но и как синоним понятия «Русское государство» [Очерки 1958, с. 770, 772, 780, 785, 800, 811 и др.]. В то же время термины «Киевская держава» и «Киевское государство» носили маргинальный характер [Очерки 1958, с. 769, 770], а сопоставление Руси с империей Карла Великого производилось в духе последних работ Б. Д. Грекова [Очерки 1958, с. 799]. Аналогичная ситуация наблюдалась в третьем томе «Всемирной истории» под редакцией Е. М. Жукова, где автором раздела по истории формирования «Древнерусского государства» — «Киевской Руси» (до конца IX в.) также был Б. А. Рыбаков [Рыбаков 1957, с. 241, 242, 245, 248–249], подчеркивавший (ранне)феодальный ее характер. Эти характеристики стали проявлением общей тенденции к удревнению генезиса феодализма на Руси, оформившейся в советской историографии в конце 1940-х — начале 1950-х гг. Наряду с термином «Киевская Русь» вместо термина «Древнерусское государство» исследователем факультативно использовался термин «империя Рюриковичей» [Рыбаков 1962; Рыбаков 1964, с. 3–4, 147–148]. Понятие «Киевская Русь» для характеристики раннефеодальной древнерусской государственности (с конца IX до начала второй трети XII вв.) употреблялось в написанной им главе по истории Киевской Руси в первом томе «Истории СССР» [Рыбаков 1966], а позже — в его монографии «Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв.» [Рыбаков 1982].

В. Т. Пашуто — автор раздела по истории раннефеодального древнерусского государства в третьем томе «Всемирной истории», следующего за разделом, написанным Б. А. Рыбаковым, — первоначально пользовался и термином «Киевская Русь» и термином «Древнерусское государство» [Пашуто 1957, с. 250, 261, 266]. Позднее исследователь оперировал термином «Древнерусское государство» [Пашуто 1965, с. 73, 74, 81–83, 85, 87–90, 101, 123–126; Пашуто 1968, с. 25, 29, 49, и др.], тогда как термин «Киевская Русь» оказался маргинальным [Пашуто 1965, с. 101].

Такая же картина вырисовывается из работ Л. В. Черепнина, который сначала совмещал термины «Киевская Русь» [Черепнин 1965, с. 145, 146, 169, 170, 173, 177, 224, 225] и «Древнерусское государство» [Черепнин 1965, с. 148, 163, 170, 174, 178, 181], но позднее употреблял термин «Древнерусское государство» [Черепнин 1972, с. 353, 355, 356, 366, 371, 375] или «Русское государство» [Черепнин 1972, с. 357, 358], в то время как понятие «Киевская Русь» было для него столь же маргинальным [Черепнин 1972, с. 357], как и понятие «Киевское государство» [Черепнин 1974, с. 29].

Позднее понятие «Древнерусское государство» последовательно использовал М. Б. Свердлов [Свердлов 1983]. Это же явление в целом характерно для работ и белорусских [Пьянков 1980] и украинских исследователей, которые либо отдавали приоритет термину «Древнерусское государство» [Котляр 1985; Рычка 1988], либо использовали термины «Киевская Русь» и «Древнерусское государство» как синонимы [Толочко 1987; Головко 1988].

Термин «Киевская Русь» регулярно употреблялся в работах М. Н. Тихомирова как синоним понятия «Древняя Русь» [Тихомиров 1956, с. 5, 11, 16, 54, и др.; см. также: Тихомиров 1975, с. 57, 58, 66, и др.]. При этом следует упомянуть, что одна из его специальных статей по истории Киевской Руси как общего государства восточных славян, в которой он вслед за К. Марксом апеллировал к ее сравнению с империей Карла Великого, еще в 1950 г. вышла в свет на украинском языке и лишь четверть века спустя была опубликована на русском языке [Тихомиров 1975, с. 22–41].

Термин «Киевская Русь» продолжал использоваться в качестве заглавия индивидуальных («Западные славяне и Киевская Русь в X–XI вв.» В. Д. Королюка, 1964; «Киевская Русь и кочевники» Р. М. Мавродиной, 1983, и др.) и коллективных («Советская историография Киевской Руси», 1978; «Советское источниковедение Киевской Руси», 1979; обе под редакцией В. В. Мавродина) трудов.

Большинство вышеназванных авторов рассматривало древнерусскую государственность с точки зрения доминировавшей в советской историографии феодальной парадигмы социально-политического развития. Среди представителей конкурирующих концептуальных парадигм, широко использовавших в своих работах термин «Киевская Русь», наиболее заметным исследователем был И. Я. Фроянов, рассматривавший древнерусскую государственность не как раннефеодальную монархию, а как совокупность дофеодальных городов-государств с общинно-вечевым укладом, поэтому в ранних его работах термины «Древнерусское государство» и «Киевская Русь» соседствовали друг с другом [Фроянов 1974], а в более поздних приоритет отдавался второму из них [Фроянов 1980], что, по всей видимости, было обусловлено особенностями формирования авторской концепции социально-политического строя.

Таким образом, можно говорить о сосуществовании в поздней советской историографии двух одинаково популярных у исследователей определений восточнославянской раннесредневековой государственности.

Касательно соотношения терминов «Киевская Русь» и «Древнерусское государство» в российской историографии последних десятилетий наблюдается тенденция, установленная для предыдущего периода: термины либо соседствуют друг с другом, либо термин «Древнерусское государство» имеет приоритет перед термином «Киевская Русь».

В этом смысле показательны, например, написанные в поздний советский период работы А. П. Новосельцева, который в одном случае употреблял термин «Древнерусское государство» [Новосельцев 1988; Новосельцев 1991], при этом изредка употребляя альтернативный термин «Киевское государство», а в другом использовал в качестве синонима «Древнерусское государство» термин «Киевская Русь» [Новосельцев 1992].

Сходная картина в использовании терминов «Древнерусское государство» / «Киевская Русь» наблюдалась у И. Я. Фроянова [Фроянов 1991], в концепции которого государственность IX–XI вв. эволюционировала от «суперсоюза» племен к дофеодальным городам-государствам, что, в принципе, исключало необходимость регулярного использования как одного, так и другого термина. В более позднее время он отдавал предпочтение термину «Киевская Русь», широко употреблявшемуся в публикации одноименного курса лекций [Фроянов 2015].

Взаимозаменяемое использование терминов «Киевская Русь» / «Древнерусское государство» можно найти у одного из учеников Фроянова — В. В. Пузанова [Пузанов 2007; Пузанов 2017], в то время как другой его ученик — А. Ю. Дворниченко — в общем курсе российской истории пользовался лишь термином «Киевская Русь» [Дворниченко 2010].

В то же время продолжила развитие тенденция, приверженцы которой с большей или меньшей степенью частотности использовали термин «Древнерусское государство» по сравнению с термином «Киевская Русь», что, кстати, характерно не только для русских [Горский 2004; Даркевич 1994; Котышев 2019; Мельникова 1995; Мельникова 2012; Мельников 2010; Назаренко 1986; Назаренко 2000; Петрухин 1995; Петрухин 2000; Свердлов 1995; Свердлов 2003, и др.], но и для украинских историков, публиковавших свои работы в нашей стране [Котляр 1995; Котляр 2003; ср.: Котляр 1998; Котляр 2017]. При этом общей чертой для большинства упомянутых исследователей являлось следование в той или иной степени феодальной парадигме общественного развития Руси, унаследованной от советской историографии.

В целом можно говорить о том, что в отечественной историографии постсоветского периода сохранилась тенденция, берущая начало с 1950-х гг., когда понятие «Киевская Русь» постепенно заменяется термином «Древнерусское государство», хотя и не исчезает полностью.

Несмотря на то, что историографический материал по теме отнюдь не исчерпывается упомянутыми исследованиями, он достаточно репрезентативен для вывода о том, что термин «Киевская Русь» как определение восточнославянской государственности IX–XIII вв. — это не продукт какой-либо национальной историографии в отдельности, а продукт дореволюционной и советской историографии, взятой в целом, которая наполнила его конкретно-историческим содержанием и без которой он вряд ли получил бы широкое распространение. Поэтому вряд ли целесообразно отказываться от его использования, как, к сожалению, происходит в настоящее время, хотя нельзя не признать, что с определенной точки зрения термин «Древнерусское государство» представляется если не более объективным в историческом смысле, то, по крайней мере, более нейтральным в геополитическом плане.

В то же время необходимо иметь в виду, что последний термин декларирует факт наличия государства в древнерусский период и его использование в значительной степени определяет вектор дальнейших исследований.