По свидетельству древнейшей русской летописи, «Повести временных лет», киевский князь Ярослав I незадолго до своей кончины 20 февраля 1054 года произвел раздел городов между своими сыновьями. «Еще при жизни дал он наставление сыновьям своим, сказав им: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск». И так разделил между ними города, запретив им переступать пределы других братьев и изгонять их, и сказал Изяславу: «Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают». И так наставлял сыновей своих жить в любви. Сам уже он был болен тогда и, приехав в Вышгород, сильно расхворался. Изяслав тогда был... а Святослав во Владимире. Всеволод же был тогда при отце, ибо любил его отец больше всех братьев и держал его всегда при себе. И приспел конец жизни Ярослава, и отдал душу свою Богу в первую субботу поста святого Федора»[2].

Из Комиссионного списка Новгородской I летописи младшего извода известно, что помимо Киева Изяслав получил Новгород и «многие иные города»; Святослав взял «всю страну восточную» до Мурома, а Всеволоду достались Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье[3]. К владениям Святослава также принадлежала Тмуторокань на Таманском полуострове, а в конце 1060-х годов к ним добавился Новгород — после того как его сын Глеб занял новгородский стол и сумел отразить нападение полоцкого князя Всеслава Брячиславича.

О том, что Всеслав начал войну, в «Повести временных лет» говорится под 6573 годом (1065/66 мартовским годом). Новгородская IV летопись под этим же годом уточняет, что «Всеслав был у Пскова и бил укрепления стенобитными орудиями»[4]. Можно предполагать, что осадой Пскова дело не ограничилось, поскольку в списке новгородских князей, включенном в Новгородскую I летопись младшего извода, сохранилась информация о том, что княживший в Новгороде Мстислав Изя-славич бежал, потерпев поражение в битве на реке Черехе[5], протекающей по территории Псковской области. Год сражения в летописи не указан, но можно предполагать, что поражение Мстислава Изяслави-ча совпало с военной экспедицией Всесла-ва. После бегства князя Всеслав пошел на оставшийся без защиты Новгород. О масштабах постигшей город катастрофы известно из Новгородской IV летописи. Всеслав занял и сжег Новгород до Неревского конца и, «взяв все у Святой Софии, и паникадила, и колокола, отступил»[6].

Зимой 1066/67 года, по свидетельству «Повести временных лет», Ярославичи, «собрав воинов, пошли на Всеслава в сильный мороз. И подошли к Минску, и минчане затворились в городе». Братья же «взяли Минск и перебили всех мужей, а жен и детей захватили в плен и пошли к Немиге, и Всеслав пошел против них. И встретились противники на Немиге месяца марта в 3-й день; и был снег велик, и пошли друг на друга. И была сеча жестокая, и многие пали в ней, и одолели Изяслав, Святослав, Всеволод, Всеслав же бежал. Затем месяца июля в 10-й день Изяслав, Святослав и Всеволод, поцеловав крест честной Всеславу, сказали ему: «Приди к нам, не сотворим тебе зла». Он же, надеясь на их крестоцелование, переехал к ним в ладье через Днепр. Когда же Изяслав первым вошел в шатер, схватили тут Всеслава, на Рши у Смоленска, преступив крестоцелование. Изяслав же, приведя Всеслава в Киев, посадил его в темницу с двумя сыновьями». Это решение, как показали дальнейшие события, оказалось для киевского князя роковым.

В «Повести временных лет» сохранилось лаконичное описание первого акта трагедии, которая разыгралась на реке Альте в 1068 году. «Пришли иноплеменники на Русскую землю, половцев множество. Изяслав же, и Святослав, и Всеволод вышли против них на Альту. И ночью пошли друг на друга. Навел на нас Бог поганых за грехи наши, и побежали русские князья, и победили половцы». Позднее к этим скупым строкам был добавлен более пространный комментарий, известный в исторической литературе как «Рассуждение о казнях Божьих», составитель которого постарался объяснить разгром русских войск на Альте как результат отступничества Русской земли[7] от христианских канонов.

Однако больший интерес представляет первоначальный текст летописной статьи, касающийся событий, которые произошли в Киеве. Его автор, бывший, по-видимому, очевидцем произошедшего, рассказывает следующее: «Когда Изяслав со Всеволодом бежали в Киев, а Святослав — в Чернигов, то киевляне прибежали в Киев, и собрали вече на торгу, и послали к князю сказать: «Вот, половцы рассеялись по всей земле, дай, княже, оружие и коней, и мы еще раз сразимся с ними». Изяслав же того не послушал. И стали люди роптать на воеводу Коснячка; пошли на гору с веча, и пришли на двор Коснячков, и, не найдя его, стали у двора Брячислава, и сказали: «Пойдем освободим дружину свою из темницы»». Данное предложение является одним из наиболее дискуссионных фрагментов летописного рассказа. С одной стороны, не вполне ясно, чего именно добивались восставшие от Коснячка. Так, в историографии распространено мнение, что люди искали воеводу «не с добрыми намерениями»[8] и даже разграбили его двор[9], однако летопись не содержит столь красочных подробностей, которые в действительности являются догадками ученых.

С другой стороны, является загадкой, что за «дружину» мятежники собрались освободить из темницы. Ход событий свидетельствует в пользу того, что отношения князя с горожанами оставляли желать лучшего, так что речь здесь могла идти о какой-то части городского населения (может быть, об участниках ополчения), которая по приказанию Изяслава была заключена под стражу.

Восставшие разделились на две группы: одна пошла к темнице, а другая — по мосту на княжеский двор. «Изяслав в это время на сенях совет держал с дружиной своей, и заспорили с князем те, кто стоял внизу. Когда же князь смотрел из оконца, а дружина стояла возле него, сказал Тукы, брат Чудина, Изяславу: «Видишь, князь, люди расшумелись; пошли, пусть постерегут Всеслава». И пока он это говорил, другая половина людей пришла от темницы, отворив ее. И сказала дружина князю: «Злое содеялось; пошли ко Всеславу, пусть, подозвав его обманом к оконцу, пронзят мечом». И не послушал того князь. Люди же закричали и пошли к темнице Всесла-ва. Изяслав же, видя это, побежал со Всеволодом со двора, люди же освободили Всеслава из поруба — в 15-й день сентября — и прославили его среди княжеского двора. Двор же княжий разграбили — бесчисленное множество золота и серебра, в монетах и слитках. Изяслав же бежал в Польшу»[10]. В противном случае старший и младший Ярославичи рисковали поменяться местами с Всеславом.

Киевские события 15 сентября 1068 года стали первым известным случаем социально-политического конфликта княжеской власти и городского населения в Южной Руси, который в XIX веке характеризовался как «революция» Н. И. Хлебниковым, а в XX веке — М. С. Грушевским и М. Н. Покровским[11]. На первый взгляд, подобное определение следовало бы рассматривать как модернизацию событий, но, поскольку их результатом стали изменения на киевском столе, который занял ставленник восставших горожан, его можно признать соответствующим ситуации, хотя вряд ли стоит уподоблять «сентябрьскую революцию» 1068 года революциям Нового времени, следствием которых являлась радикальная трансформация социально-политического строя.

В 1069 году Изяслав Ярославич вернулся на Русь при поддержке своего племянника, польского князя Болеслава II. «И пришел к Белгороду Всеслав, и с наступлением ночи тайно от киевлян бежал из Белгорода в Полоцк. Наутро же люди, увидев, что князь бежал, возвратились в Киев, и устроили вече, и обратились к Святославу и Всеволоду, говоря: «Мы уже дурное сделали, князя своего прогнав, а он ведет на нас Польскую землю: идите же в город отца своего; если не хотите, то поневоле придется поджечь город свой и уйти в Греческую землю». И сказал им Святослав: «Мы пошлем к брату своему; если пойдет с поляками погубить вас, то мы пойдем на него войною, ибо не дадим губить города отца своего; если же хочет идти с миром, то пусть придет с небольшой дружиной». И утешили киевлян, Святослав же и Всеволод послали к Изяславу, говоря: «Всеслав бежал, не веди поляков на Киев, здесь ведь врагов у тебя нет; если хочешь дать волю гневу и погубить город, то знай, что нам жаль отцовского стола». Слышав то, Изяслав оставил поляков и пошел с Болеславом, взяв немного поляков, а вперед себя послал к Киеву сына своего Мстислава. И, придя в Киев, Мстислав перебил киевлян, освободивших Всеслава, числом 70 человек, а других ослепил, а иных без вины умертвил, без следствия. Когда же Изяслав шел к городу, вышли к нему люди с поклоном, и приняли князя своего киевляне; и сел Изяслав на столе своем, месяца мая во 2-й день. И распустил поляков на покорм, и избивали их тайно; и возвратился Болеслав в Польшу, в землю свою. Изяслав же перегнал торг на гору и, выгнав Всеслава из Полоцка, посадил сына своего Мстислава в Полоцке».

Несмотря на то, что Изяслав Ярославич вновь вокняжился в Киеве и временно установил контроль над Полоцком, пока в 1071 году туда не вернулся на княжение Всеслав Брячиславич, в целом его положение на Руси пошатнулось, чем не замедлил воспользоваться его брат Святослав, заключивший с Всеволодом союз против Изяслава, из-за того, что он якобы вел переговоры с полоцким князем о заключении брака между представителями двух княжеских ветвей и замышлял против них интриги. «Воздвиг дьявол распрю в братии этой — в Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава. Ушел Изяслав из Киева, Святослав же и Всеволод вошли в Киев месяца марта 22-го и сели на столе в Берестовом, преступив отцовское завещание. Святослав же был виновником изгнания брата, так как стремился к еще большей власти; Всеволода же он прельстил, говоря, что «Изяслав сговорился со Всеславом, замышляя против нас; и если его не опередим, то нас прогонит». И так восстановил Всеволода против Изяслава. Изяслав же ушел в Польшу со многим богатством, говоря, что «этим найду воинов». Все это поляки отняли у него и выгнали его. А Святослав сел в Киеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отца, а больше всего Божью», — говорится в «Повести временных лет» под 6581 (1073) годом[12].

Святослав княжил в Киеве до своей смерти 27 декабря 1076 года в результате неудачной операции по удалению опухоли («резанья желве»). 1 января 1077 года его сменил на киевском столе Всеволод, а летом того же года на Русь в сопровождении польских войск вернулся Изяслав. «Повесть временных лет» сообщает об этих событиях лаконично: Всеволод выступил против брата на Волынь, где они «сотворили мир», вследствие чего Изяслав «сел в Киеве, месяца июля в 15-й день». Ряд исследователей, начиная с В. И. Сергеевича, предполагали, что отношения между Изяславом и Всеволодом были урегулированы на основании договора[13], что представляется весьма вероятным, учитывая тот факт, что оба князя находились в шаге от открытия военных действий. Конечно, это был не первый случай междукняжеского соглашения на Руси, однако от предыдущего прецедента — Городецкого соглашения 1026 года между Ярославом и его братом Мстиславом — он отличался тем, что был достигнут бескровным путем. По сути дела, это был уникальный политический компромисс, когда младший брат без сопротивления уступил место старшему, что привело к оформлению такого принципа, как приоритет «брата старейшего».

В историографии этот принцип связывается с последней волей Ярослава, с чем нельзя согласиться хотя бы потому, что воплощение в политической практике он получил почти через четверть века после его кончины, тем более, после того как эта последняя воля была нарушена и Святославом, и Всеволодом. Поэтому вероятнее другое: представление о приоритете «брата старейшего» начало формироваться в Киево-Печерском монастыре после того, как в 1073 году Изяслав был изгнан братьями из Киева. Из «Жития» Феодосия Печерского известно, что настоятель монастыря публично осуждал изгнание Изя-слава и долго отказывался от контактов с его преемником Святославом, настаивая на том, чтобы он вернул киевский стол старшему брату[14]. Известно, что Всеволод Ярославич также посещал в этот период Печерский монастырь, и весьма вероятно, в конце концов монахи сумели повлиять на него в духе идей Феодосия, тем самым подготовив почву для мирного урегулирования отношений между братьями. Тем более, у старшего и младшего Ярославича в этот момент имелись общие стратегические интересы — борьба с Всеславом Полоцким, о чем свидетельствует утверждение старшего сына Всеволода Ярославича, Владимира Мономаха, в автобиографической части написанного им «Поучения», что он ходил на Полоцк летом 1077 года с отцом и зимой 1077/78 годов с двоюродным братом Святополком Изяславичем, вместе с которым они «выжгли Полоцк»[15]. Все это способствовало тому, что Всеволод Ярославич добровольно сменил киевский стол на черниговский.

После «Волынского компромисса» он сохранил в подчинении левобережье Днепра, составлявшее единый территориальный комплекс (Северскую землю), раздробленный в 1054 году по «ряду» Ярослава. За Мономахом старшие Ярославичи, по-видимому, оставили Смоленск, где он находился весной 1078 года после возвращения из похода на Полоцк. В Киевской земле фактически установилось двоевластие. Изяслав Ярославич посадил на княжение в Вышгороде своего сына Ярополка, но для упрочения своего положения и поддержания стратегического баланса сил киевскому князю было необходимо вернуть под контроль те городские центры, где на княжении находились Святославичи.

Весной 1078 года Олег Святославич лишился княжения во Владимире на Волыни. Его брат Глеб Святославич примерно в это же время был изгнан из Новгорода и вскоре погиб в Заволочье. Новгородская и, вероятно, Волынская земля попали под контроль Изяслава, а в Чернигове, где княжеский стол также сделался вакантным после смерти Святослава, сел на княжение Всеволод.

Как предположил М. П. Погодин, Изяслав и Всеволод могли заключить между собой соглашение, чтобы лишить сыновей Святослава княжений в Русской земле за его выступление против старшего брата в 1073 году[16]. Хотя доказательств подобному предположению в летописях нет, политическая практика и Изяслава, и Всеволода на протяжении следующих 15 лет свидетельствовала о том, что дискриминационное соглашение было вполне возможно. В руках сыновей Святослава после 1078 года осталась только Тмуторокань, откуда они при поддержке половцев трижды совершали вторжения на юг Руси. Первое вторжение в конце лета 1078 года предпринял Олег Святославич вместе с двоюродным братом Борисом Вячеславичем. Князьям удалось нанести поражение Всеволоду и занять Чернигов, в то время как Всеволод был вынужден бежать в Киев и обратиться за помощью к Изяславу.

В «Повести временных лет» рассказывается, что Всеволод пришел к брату, они поздоровались и сели, после чего Всеволод стал рассказывать о своих злоключениях. «И сказал ему Изяслав: «Брат, не тужи. Видишь ли, сколько всего со мной приключилось: не выгнали ли меня сначала и не разграбили ли мое имущество? А затем в чем провинился я во второй раз? Не был ли я изгнан вами, братьями моими? Не скитался ли я по чужим землям, лишенный имения, не сделав никакого зла? И ныне, брат, не будем тужить. Если будет нам удел в Русской земле, то обоим; если будем лишены его, то оба. Я сложу голову свою за тебя». И, так сказав, утешил Всеволода, и повелел собирать воинов от мала до велика»[17].

Изяслав и Всеволод вместе с Владимиром Мономахом отправились осаждать Чернигов, жители которого решили поддержать Олега и Бориса и заперлись в городе, ожидая молодых князей, которые вели с собою войска, вступившие в сражение с войсками Ярославичей на Нежатиной ниве 3 октября 1078 года. В ходе сражения Борис был убит, а Олег с остатками дружины бежал в Тмуторокань. Погиб и Изяслав, которому в Киеве наследовал Всеволод, посадивший одного из сыновей Изяслава, Ярополка, князем во Владимире-Волынском и Турове, а другого — Святополка — оставивший князем в Новгороде, где он провел на княжении 10 лет.

В «Повести временных лет» под тем же 1078 годом помещен некролог Изяславу Ярославичу: «Был же Изяслав муж красив видом и телом велик, незлобив нравом, ложь ненавидел, любя правду. Ибо не было в нем хитрости, но был прост умом, не воздавал злом за зло. Сколько ведь зла сотворили ему киевляне: самого выгнали, а дом его разграбили, — и не воздал им злом за зло. Если же кто скажет вам: «Воинов порубил», то не он это сделал, а сын его. Наконец, братья прогнали его, и ходил он по чужой земле, скитаясь. И когда вновь сидел на столе своем, а Всеволод побежденный пришел к нему, не сказал ему: «Сколько от вас натерпелся?», не воздал злом на зло, но утешил, сказав: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», — как и было. Не сказал ведь ему: «Сколько зла сотворили мне, и вот теперь с тобою случилось то же», не сказал: «Это не мое дело», но взял на себя горе брата, показав любовь великую, следуя словам апостола: «Утешайте печальных» Поистине, если и сотворил он на свете этом какое прегрешение, простится ему, потому что положил голову свою за брата своего, не стремясь ни к большему владению, ни к большему богатству, но за братню обиду»[18].

Понятно, что этот текст панегирического содержания был призван не только воздать хвалу погибшему князю, но и реабилитировать его, сняв моральную ответственность за киевские казни 1069 года. В фактическом отношении текст панегирика, казалось бы, повторяет первую часть летописной статьи 1078 года, но если присмотреться, в нем можно обнаружить принципиально новые элементы.

Если взять фразу, которая сказана Изяславом Всеволоду: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», мы увидим, что в тексте представлена попытка представить отношения между братьями в соответствии с представлениями о приоритете «старейшинства», хотя ни в первой части статьи 1078 года, где помещен рассказ о переговорах Изяслава с Всеволодом в Киеве, ни в статье 1077 года, где рассказывается о заключении мира между братьями на Волыни, ни о чем подобном не говорится. Зато эта фраза как бы является иллюстрацией к «ряду» Ярослава, что позволяет приурочить ее ко времени появления «Начального свода», существование которого было установлено А. А. Шахматовым в конце XIX века.

Считается, что работа над этим сводом началась вскоре после вокняжения в Киеве в 1093 года сына Изяслава Святополка, который после гибели своего брата Ярополка в 1086 году являлся старшим из внуков Ярослава и с 1088 года княжил в Турове. В его интересах было подчеркнуть приоритет перед остальными князьями и прежде всего перед Владимиром Мономахом, для чего в качестве прецедента подходил «Волынский компромисс» 1077 года, которому была придана определенная тенденция, несмотря на то, что его интерпретация в летописи первоначально была нейтральной.

Летом 1079 года второе нашествие на киевского князя из Тмуторокани при содействии половцев предпринял брат Олега Роман Святославич, однако Всеволоду удалось вступить в переговоры с кочевниками и предотвратить вторжение. Возвращаясь в степь, половцы убили Романа. Олег, видимо, не без ведома киевского князя был захвачен в Тмуторокани хазарами и на несколько лет выслан в Византию, где женился на византийской аристократке Феофано Музалон. В 1083 году, возможно, не без помощи византийцев он вернулся в Тмуторокань, организовал расправу над хазарами и правил здесь 11 лет, в то время как с 1078 года черниговский стол занимал Владимир Мономах.

В 1093 году Всеволод Ярославич скончался в возрасте 63 лет. В «Повести временных лет» сохранился пространный некролог почившему князю, который, как заметил еще М. П. Погодин, имеет сходство с летописной статьей 1054 года о завещании Ярослава I[19]. «Сей благоверный князь Всеволод был с детства боголюбив, любил правду, оделял убогих, воздавал честь епископам и пресвитерам, особенно же любил черноризцев и давал им все, что они просили. Он и сам воздерживался от пьянства и похоти, за то и любим был отцом своим, так что говорил ему отец его: «Сын мой! Благо тебе, что слышу о твоей кротости, и радуюсь, что ты покоишь старость мою. Если Бог даст тебе получить стол мой после братьев своих по праву, а не насильем, то, когда Бог пошлет тебе смерть, ложись, где я лягу, у гроба моего, потому что люблю тебя больше братьев твоих». И сбылось слово отца его, сказанное ему. Получил он после всех своих братьев стол отца своего, по смерти брата своего, и сел княжить в Киеве. Было у него огорчений больше, чем тогда, когда он сидел в Переяславле. Когда княжил в Киеве, горе было ему от племянников его, так как начали они ему досаждать, один желая одной волости, а тот другой; он же, чтобы замирить их, раздавал им волости. В этих огорчениях появились и недуги, а за ними приспела и старость. И стал он любить образ мыслей младших, устраивая совет с ними; они же стали наущать его, чтобы он отверг дружину свою старшую, и люди не могли добиться правды княжой, начали эти молодые грабить и продавать людей, а князь того не знал из-за болезней своих. Когда же он совсем разболелся, послал он за сыном своим Владимиром в Чернигов. Владимир, приехав к нему и увидев его совсем больного, заплакал. В присутствии Владимира и Ростислава, сына своего меньшего, когда пришел час, Всеволод преставился тихо и кротко и присоединился к предкам своим, княжив в Киеве 15 лет, а в Переяславле год и в Чернигове год»[20].

Составитель некролога оценивал результаты правления Всеволода скептично, представив его слабым правителем, который едва справлялся с грузом ответственности, свалившимся на его плечи с вокняжением на киевском столе. В качестве главного достижения Всеволода, помимо его образцового поведения как христианина, автор выдвигал на первый план легитимный характер его вокняжения в Киеве. По-видимому, это была своеобразная дань «духу времени», тем веяниям, которые распространились в Печерском монастыре и за его пределами. Но, рассказывая о тех «досадах», которые из-за волостей причиняли ему племянники, летописец не упоминает о том, что в отношении них Всеволод руководствовался политикой двойных стандартов, последовательно игнорируя интересы Святославичей.

Когда в дальнейшем возникла необходимость более четко охарактеризовать политическую позицию Владимира Мономаха после смерти отца, то в качестве продолжения некролога в летопись был включен рассказ о том, что Мономах, взвешивая политические альтернативы, стал размышлять: «Если сяду на столе отца своего, то буду воевать со Святополком, так как стол этот был его отца»[21].

Как иронически писал по поводу этих «размышлений» В. И. Сергеевич, «Владимир оказался в положении сказочного путника, очутившегося на перекрестке двух дорог. Можно пойти и направо, и налево, только везде будет плохо»[22]. Но из двух зол, как известно, выбирают меньшее, а хуже всего Мономаху было бы в том случае, если бы он попытался занять киевский стол в обход княжившего в Турове Свято-полка, который являлся старшим из внуков Ярослава. Тогда под угрозой оказались бы результаты «Волынского компромисса» 1077 года, которые гарантировали Всеволоду и его семье гегемонию на левом берегу Днепра. Поэтому после погребения отца в храме Св. Софии 14 апреля 1093 года Владимир Мономах отправил посланцев в Туров к Святополку, а сам ушел в Чернигов.

По сути дела, он признал приоритет «отчинных» прав на Киев двоюродного брата, однако казус заключается в том, что официально принцип наследования князьями стольных городов «по отчине» был провозглашен четырьмя годами позже — на Любечском съезде 1097 года, где было принято правило «каждый да держит отчину свою». Разумеется, применение этого принципа эпизодически можно выявить и в предшествующий период, однако Ярославичи злоупотребляли исключениями из этого правила с целью расширения собственной власти. В этой связи следует упомянуть остроумное наблюдение Б. А. Романова, отмечавшего: «у Мономаха вся политическая система русская зиждется полностью на договоре; совсем по В. И. Сергеевичу с его «договорной» теорией древнерусского строя»[23].

Можно предположить, что сюжет о «размышлениях» Мономаха был внесен в летопись задним числом для того, чтобы заранее представить его поборником «Любечской доктрины», причем конструкция сюжета, оформленного в форме «размышлений», подразумевает, что его мог внести в летопись человек, близкий к самому князю. Именно таким человеком был Сильвестр — игумен основанного Всеволодом Ярославичем Выдубицкого монастыря Св. Михаила, который, по свидетельству летописной записи, датированной 1116 годом и сохранившейся в конце Лаврентьевского и сходных с ним списков «Повести временных лет», написал «книгу эту, Летописец»[24].

Хотя перспективы занятия Владимиром Мономахом киевского стола, как мы можем заключить из его «размышлений», в этот момент были весьма призрачны, в исторической литературе широко обсуждалось предположение о том, что Мономах имел возможность получить киевский стол в 1093 году. Автором этой гипотезы стал В. Н. Татищев, который в первой редакции «Истории Российской» ограничился воспроизведением процитированного нами рассказа «Повести временных лет», во второй редакции своего труда писал, что «Владимир после смерти отца своего, хотя киевлянами прошен был приять престол, но, рассудив, что то весьма многотрудно, мимо более старейших Святополка и Святославичев приять, поскольку те по старшинству отцов их имеют причину того требовать, и без войны междоусобной миновать не может, послал к Святополку Изяславичу в Туров объявить о смерти отца своего, дабы он, яко старейший из братии, пришед, престол русский принял; а сам поехал в Чернигов»[25].

Здесь мы имеем творческую интерпретацию историком летописного сообщения: оно концептуализировано таким образом, чтобы представить Мономаха поборником иерархического принципа наследования в княжеском роду, который в XIX столетии стал одной из составных частей родовой теории. Однако если судить по «Повести временных лет», «легитимизм» Мономаха имел свои пределы. По существу, он ограничивался только персоной Святополка Изяславича, тогда как упоминания о правах Святославичей, которые по-прежнему исключены из политической жизни «Русской земли» в Среднем Поднепровье, в летописи нет. Напротив, древнейшие списки «Повести временных лет» (Лаврентьевский и Ипатьевский), которые были неизвестны историку, по меньшей мере позволяют предполагать, что киевляне приветствовали вокняжение в Киеве Святополка, хотя эта летописная формула выглядит «этикетной» при сравнении ее с аналогичной формулой под 1069 годом, использованной в описании вторичного вокняжения в Киеве Изяслава Ярославича.

Тем не менее, «избыточная информация» Татищева — то есть историографический факт, а не материал источника, — получила дальнейшее развитие в трудах исследователей. Например, С. М. Соловьёв считал, что «по смерти отца Мономах не встретил бы никакого препятствия со стороны граждан, если бы захотел тотчас занять престол отцовский»[26]. Д. И. Иловайский писал, что киевляне «выражали желание иметь князем мужественного Владимира Мономаха»[27]. Эту же мысль повторил М. К. Любавский, отметивший, что киевляне «стали было приглашать его сесть на великом княжестве», но «Мономах наотрез отказался»[28]. Как видим, с течением времени мнения становились все категоричнее, однако источники не дают оснований для утверждений подобного рода, как, впрочем, и для предположений о том, что Мономах, чья личность якобы ассоциировалась с непопулярной политикой Всеволода Ярославича, не пользовался поддержкой киевской аристократии, которая предпочла ему Святополка[29].

Если бы Мономах действительно захотел остаться в 1093 году на княжении в Киеве, то он сумел бы и найти сторонников, и устранить недовольных, а если бы у него не было такой возможности, то помещать в летописи его «рассуждение» на эту тему и вовсе было бессмысленно. Скорее всего, князь выбрал иную политическую альтернативу, предпочтя обзавестись не потенциальным врагом, а потенциальным союзником, который мог бы помочь ему противостоять и половецкой экспансии, и враждебным действиям Святославичей.

После смерти Всеволода Ярославича Олег Святославич не преминул заявить свои права на Чернигов. Летом 1094 года набранное им половецкое войско появилось под стенами Чернигова. По свидетельству «Повести временных лет», «в тот же год пришел Олег с половцами из Тмуторокани и подошел к Чернигову, Владимир же затворился в городе. Олег же, подступив к городу, пожег вокруг города и монастыри пожег. Владимир же сотворил мир с Олегом и пошел из города на стол отцовский в Переяславль, а Олег вошел в город отца своего. Половцы же стали воевать около Чернигова, а Олег не препятствовал им, ибо сам повелел им воевать»[30].

Владимир Мономах в «Поучении» сообщает детали этих событий, из которых выясняется, что он не сразу уступил тмуторо-канскому князю его «отчину». «...Олег на меня пришел со всею Половецкою землею к Чернигову, и билась дружина моя с ними 8 дней за малый вал и не дала им войти в острог; пожалел я христианских душ, и сел горящих, и монастырей и сказал: «Пусть не похваляются язычники». И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы на святого Бориса день из Чернигова, и ехали сквозь полки половецкие, около 100 человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы, точно волки, стоя у перевоза и на горах — Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля»[31].

Строго говоря, Чернигов являлся «отчиной» как для Олега, так и для Владимира Мономаха, но с точки зрения «старейшинства» этих прав приоритет, безусловно, был за тмутороканским князем. Но почему Мономах без сопротивления признал приоритетные права одного брата на Киев в 1093 году, а в 1094 году на протяжении восьми дней сопротивлялся признанию прав на Чернигов другого?

Ответ на этот вопрос заключается в том, что в первом случае Мономах стремился сохранить в неприкосновенности раздел «Русской земли» в Среднем Поднепровье от 1077 года, к которому представители старшей и младшей ветви потомков Ярослава вернулись в 1093 году, а во втором препятствовал его нарушению, поэтому применение им «отчинного» принципа на практике было избирательным, как и у Всеволода Ярославича, который наделял волостями одних племянников, игнорируя при этом других и предпочитая решать насущные проблемы за счет волостей на правобережье Днепра, которые в 1077–1078 годах перешли сначала под контроль Изяслава, а затем его сына Ярополка, что позволяло ему сохранять неделимыми территории по левому берегу реки. Однако вынужденный отказ от Чернигова ознаменовал изменение отношения к этой проблеме.

Вокняжившись в Чернигове, Олег был больше заинтересован в сотрудничестве со степняками, чем в содействии той борьбе, которую вели против них Владимир Мономах в Переяславле и Святополк Изяславич в Киеве. Весной 1096 года они вступили на территорию черниговского княжества, осадив Олега в Стародубе и заставив капитулировать после 33 дней осады. Заключенный ими мир, по условиям которого Олег вместе со своим братом Давыдом Святославичем, который ненадолго стал князем в Новгороде, сменив на новгородском столе старшего сына Владимира Мономаха Мстислава Владимировича[32], обязался принять участие в совете князей в Киеве, где должно было обсуждаться положение Русской земли, оказался недолгим. Олег предпочел продолжить борьбу в землях, ранее принадлежавших его отцу на северо-востоке Руси, часть которых была захвачена Изяславом, вторым сыном Мономаха и крестником Олега, изгнавшим его посадника из Мурома. На требование Олега освободить Муром Изяслав ответил отказом и погиб в сражении под стенами города. Восстановив свою власть в Муроме, Олег захватил принадлежавшие Мономаху Суздаль и Ростов. Но Мстислав Владимирович, к тому времени вновь ставший новгородским князем, сумел вернуть все захваченные территории и нанести Олегу поражение, вынудив его заключить мир и согласиться на участие в княжеском съезде, состоявшемся в Любече осенью 1097 года, на котором было решено, что каждый из потомков Ярослава I «держит отчину свою». Но если Владимир Мономах и Святополк Изяславич сохранили свои «отчины» неделимыми, то Олегу и его братьям Давыду и Ярославу Святославичам пришлось разделить свою «отчину» на три части. О том, как именно три брата поделили владения Святослава Ярославича, в «Повести временных лет» не сообщается. По всей видимости, раздел был произведен в ущерб интересам Олега, который не вернулся в Чернигов, где сел на княжение его брат Давыд, вплоть до своей смерти в 1123 году демонстрировавший лояльность Святополку и Мономаху. Со времени С. М. Соловьёва считалось, что он получил черниговский стол по праву старшинства[33], однако в последнее время получила распространение гипотеза П. В. Голубовского, согласно которой старшинство среди сыновей Святослава принадлежало не Давыду, а Олегу, но он был лишен Чернигова по общему решению князей[34]. Еще одна гипотеза, сформулированная А. В. Назаренко, предполагает, что на Любечском съезде Святославичи, получив волости своего отца, были лишены права наследования киевского стола, в качестве компенсации за который Мономах передал под управление Олега Курск[35].

Вопрос о принадлежности Курска обсуждался в ходе полемики М. П. Погодина, считавшего Курск частью переяславского княжества (то есть городом клана Всеволода Ярославича), с C. М. Соловьёвым, относившим его к территории черниговского княжества (то есть считавшим Курск городом клана Святослава Ярославича)[36]. Информация из автобиографической части «Поучения» Мономаха о том, что Всеволод Ярославич, отправив его в первый поход в Ростов, сам отправился к Курску, равно как и свидетельство «Повести временных лет» о том, что сын Мономаха Изяслав в 1096 году отправился в поход на Муром из Курска, позволяют согласиться с первым предположением. Более поздние сообщения позволяют предполагать, что в дальнейшем Курск мог перейти из рук Мономаха в руки Олега. Так, в 1135 году сыновья Олега потребовали у сына Мономаха Ярополка, занимавшего в то время киевский стол, те волости, которые их отец держал при отце Ярополка, что и получили в 1136 году. Младший сын Олега Святослав, по утверждению Ипатьевской летописи под 1149 годом, назвал своей «отчиной» Курск с Посемьем. Из этого следует, что Курск был передан Владимиром Мономахом Олегу Святославичу, но при его преемниках периодически возвращался под контроль Киева[37].

Если сам факт передачи Курска от переяславского князя к черниговским может рассматриваться как доказанный, то ответ на вопрос о том, за что именно этот город с «тянувшей» к нему территорией был передан Олегу, может быть не столь однозначным, как кажется на первый взгляд. Во-первых, нельзя исключать того, что Курск являлся компенсацией за отказ не только от киевского, но и от черниговского стола, который Олег занимал с 1094 по 1096 год, а во-вторых, Владимир Мономах являлся отнюдь не единственным, кто отдал Олегу часть своих владений.

Что получил Олег на Любечском съезде вместо Чернигова, «Повесть временных лет» также не сообщает, но, судя по тому, что в 1149 году Святослав Ольгович называл своей «отчиной» помимо По-семья с Курском еще и земли «Сновской тысячи» — территорию между реками Сновь и Десна, на северо-восток от Чернигова, и земли дреговичей, расположенные на правом берегу Днепра, между Минском и Туровом, можно предположить, что для умиротворения Олега, видимо, получившего из «наследства» Святослава Ярославича территорию собственно Северской земли[38], его двоюродные братья добавили по «куску» из своих «отчин». Посемье принадлежало переяславской волости Владимира Мономаха, а земли дреговичей — туровской волости Святополка Изясла-вича. Столь обширные территориальные уступки могли быть продиктованы стремлением компенсировать Олегу отказ как от Киева, так и от Чернигова, чтобы обеспечить возможность конструктивного сотрудничества с Давыдом в качестве черниговского князя. Младший из Святославичей, Ярослав, по всей видимости, получил на Любечском съезде Муромскую землю. Подобное распределение земель Святослава Ярославича отвечало интересам Мономаха и Святополка, не давая возможности усиливаться ни одному из их бывших политических противников.

И хотя Олег и Давыд вместе с Владимиром Мономахом в 1098 году выступили против Святополка Изяславича после того, как он оказался причастен к ослеплению теребовльского князя Василька Ростиславича (правнука Ярослава I), в вопросах обороны границ Руси такого единодушия по-прежнему не наблюдалось. Если Давыд Святославич в начале XII века принимал активное участие в наступательных действиях против кочевников, которые организовывались Святополком и Владимиром Мономахом, то Олег Святославич старался устраниться от них. Так, в 1103 году он отказался принять участие в походе против половцев, сказавшись нездоровым. Трудно сказать, действительно ли он принял подобное решение по состоянию здоровья, или использовал этот предлог потому, что продолжал поддерживать тесные связи со степняками. Вторым браком Олег женился на дочери половецкого хана Осу-лука, а в январе 1108 года один из его сыновей взял в жены дочь половецкого хана Аепы, сына Гиргенева.

После смерти Святополка Изяславича Святославичи были обойдены в наследовании киевского стола. По свидетельству Ипатьевского списка «Повести временных лет», киевский князь заболел весной 1113 года, после Пасхи: «А скончался благоверный князь Михаил, которого звали Святополком, месяца апреля в 16 день за Вышгородом, привезли его в ладье в Киев, и привели в надлежащий вид тело его, и возложили на сани. И плакали по нему бояре и дружина его вся; отпев над ним полагающиеся песни, похоронили в церкви Святого Михаила, которую он сам построил. Княгиня же его щедро разделила богатство его по монастырям, и попам, и убогим, так что дивились люди, ибо такой щедрой милостыни никто не может сотворить. После того на десятый день устроили киевляне совет, послали к Владимиру, говоря: «Пойди, князь, на стол отчий и дедов». Услышав это, Владимир много плакал и не пошел, горюя по брате. Киевляне же разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество. И послали вновь киевляне к Владимиру, говоря: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, что не только Путятин двор или сотских, но и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят и монастыри» Услышав это, Владимир пошел в Киев»[39].

Еще одна репрезентация событий дана в «Сказании о чудесах» князей-мучеников Бориса и Глеба, составленном не ранее 1115 года, где говорилось, что после смерти Святополка «наступил раздор, и среди людей началась крамола, и поднялся ропот. Тогда собрались все люди, в первую очередь самые старшие и знатные мужи, и, пойдя от собрания всех людей, просили Владимира, чтобы он пришел и утишил крамолу. И придя в Киев, усмирил он мятеж и людское волнение и принял княжение над Русской землей»[40].

Некоторые исследователи склонялись к тому, чтобы, противопоставляя эти тексты, приписывать инициативу призвания Мономаха тому или иному слою киевского общества. М. С. Грушевский первоначально полагал, что инициатива приглашения Мономаха исходила от киевлян, а позднее приписал эту инициативу аристократии[41]. Эволюцию в обратном направлении претерпели взгляды И. Я. Фроянова, который сначала трактовал призвание Мономаха как совместную акцию аристократии и городской общины[42], а позднее — только как волеизъявление горожан[43].

М. Д. Присёлков, следуя за второй точкой зрения Грушевского, высказал предположение, что летописное свидетельство о приглашении Владимира на княжение всеми киевлянами малодостоверно, и счел, что действительности соответствует информация «Сказания о чудесах», где инициаторами приглашения Владимира выступают представители киевской знати[44]. Эта тенденция была подхвачена советскими историками, под пером которых Владимир Мономах превратился в ставленника киевского боярства (С. В. Юшков, И. И. Смирнов, Б. А. Рыбаков, П. П. Толочко и др.)[45].

Существовала и альтернативная интерпретация событий, базирующаяся на рассказе Ипатьевской летописи, сторонники которой (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв, Н. И. Костомаров, В. И. Сергеевич и др.)[46] предполагали, что призвание на княжение Мономаха было организовано киевскими горожанами. Наконец, была предложена и третья точка зрения, вокруг которой консолидировались исследователи, рассматривавшие факт призвания в Киев Мономаха как совместную акцию знати и горожан (А. Е. Пресняков, Б. Д. Греков, Л. В. Черепнин и др.)[47].

Характеристика киевского восстания 1113 года как «революции» (по аналогии с событиями 1068 года), восходящая к М. С. Грушевскому и М. Н. Покровскому[48], способствовала появлению гипотез о том, что инициаторами приглашения в Киев Мономаха являлись «демократические элементы», наполненные «революционным духом», к которым перед лицом беспорядков примкнули «церковные чины» и «представители высших классов», — самое удивительное заключалось в том, что автором этой репрезентации событий, наполненной марксистской риторикой, являлся преподававший в Йельском университете Г. В. Вернадский[49].

В столь широком диапазоне исследовательских оценок киевских событий 1113 года трудно понять, какие политические силы привели Владимира Мономаха на киевский стол. Вряд ли стоит противопоставлять информацию из Ипатьевского списка «Повести временных лет» и «Сказания о чудесах», поскольку оба памятника сложились в княжение Мономаха и в любом случае отражают «промономаховскую» интерпретацию событий. В «Повести временных лет», с одной стороны, фигурирует политически пассивное окружение Свято-полка («бояре» и «дружина»), оплакивавшее его кончину, а с другой стороны — политически активное городское население (киевляне), которые на «совете» решают отправить делегацию в Переяславль к Мономаху, дабы призвать его на стол «отца и деда».

Мономах, по-видимому, не сразу решился принять предложение делегатов, а в тот момент, когда киевская делегация находилась в пути, ситуация в Киеве внезапно обострилась: был разграблен двор тысяцкого Путяты и начались грабежи дворов, принадлежавших евреям. Так как переяславский князь не спешил прибыть в Киев, киевляне отправили к нему новую делегацию, которая стала запугивать Мономаха усилением беспорядков. Решающим аргументом, заставившим его поторопиться, стала угроза возложения на него ответственности за возможное разграбление монастырей. В «Сказании о чудесах» внимание акцентируется на том, что во-княжения Владимира в Киеве желали «все люди», но более всего «самые старшие и знатные» или (согласно оригинальному тексту) «большие и нарочитые мужи». Это позволяет предположить, что интересы городских масс совпадали с интересами «нарочитых мужей», поскольку и те и другие рассматривали Владимира Мономаха как гаранта социальной стабильности в Киеве. Но если и «люди», и «нарочитые мужи», по сути дела, желали одного и того же, кто же начал устраивать грабежи в городе?

Надо думать, что к восстанию, возникшему в сложившемся вакууме власти, оказались причастны не все киевляне, а только те, которые были недовольны экономической политикой Святополка, который попустительствовал закабалению малоимущих слоев населения ростовщиками. Этим радикально настроенным элементам киевского социума противостояли более умеренные слои населения, использовавшие обострение ситуации для воздействия на переяславского князя, которого с политической точки зрения можно назвать ставленником «консервативного лагеря», стремившегося к сохранению общественного порядка, хотя трудно сказать, насколько он был социально дифференцирован, поскольку под определением «киевляне» на страницах «Повести временных лет» в большинстве случаев подразумевалась совокупность городского населения в целом.

Но это далеко не единственный вопрос, вытекающий из анализа киевского восстания 1113 года, так как для полноты картины предстоит решить вопрос о правомерности действий киевлян с точки зрения междукняжеских отношений. Здесь также существует несколько конкурирующих точек зрения. Сторонники одной из них (В. Н. Татищев, Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв, М. К. Любавский, И. И. Смирнов, Б. А. Рыбаков, П. П. Толочко и др.)[50] предполагают, что приоритетные права на киевский стол (по так называемому принципу родового старшинства) принадлежали одному из Святославичей. Сторонники другой (М. М. Щербатов, В. И. Сергеевич, М. С. Грушевский, И. У. Будовниц, А. П. Толочко и др.)[51] считают, что эти права (в соответствии с «отчинным» принципом замещения столов) должны были принадлежать старшему из оставшихся в живых сыновей Святополка Ярославу, который с 1099 года княжил во Владимире-Волынском. И в том и в другом случае Владимира Мономаха следовало бы рассматривать как узурпатора киевского стола, однако источники не дают оснований усомниться в легитимности его вокняжения. Напротив, в Ипатьевском списке «Повести временных лет» читаем: «Владимир Мономах сел в Киеве в воскресенье. Встречали же его митрополит Никифор с епископами и со всеми киевлянами с честью великой. Сел он на столе отца своего и дедов своих, и все люди были рады, и мятеж утих»[52].

В историографии обсуждался вопрос о существовании в Киеве «прочернигов-ской» партии, во главе которой якобы стоял тысяцкий Святополка Путята, однако подобное предположение восходит к авторской интерпретации событий 1113 года В. Н. Татищевым во второй редакции «Истории Российской».

«Киевляне по всеобщем избрании на великое княжение Владимира немедля послали к нему знатнейших людей просить, чтоб, пришед, приял престол отца и деда своего. Владимир же, уведав о смерти Святополка, вельми опечалися и горько о нем плакал, зане имели между собою любовь, яко родные братья; но в Киев идти не хотел, рассуждая, что Святославичи Давид и Олег, яко старейшего брата дети, могут войну противу его начать, и потому к ним послал, желая о том договор бесспорный учинить. Киевляне же, не желая иметь Святославичев, возмутилися и разграбили домы тех, которые о Святославичах старались: первее дом Путяты тысяцкого, потом жидов многих побили и домы их разграбили за то, что сии многие обиды и в торгах христианам вред чинили. Множество же их, собравшись к их синагоге, отгородясь, оборонялись, елико могли, прося времени до прихода Владимирова. Вельможи же киевские, видя такое великое смятение и большего опасаясь, едва уговоря народ, послали второе ко Владимиру, прося, чтоб немедля пришел и народ мятущийся успокоил, объявляя, если не ускорит пришествием, то будет опасность, как бы невестку твою великую княгиню, бояр, церкви и монастыри не разграбили, и ежели то учинится, то никто, кроме тебя, ответа пред Богом дать не должен. Владимир, услышав сие, вель-ми ужаснулся и вскоре послал обо всем возвестить Святославичам, сам же пошел в Киев, и когда приблизился в воскресенье, апреля 20, встретили его за градом народ многочисленный, потом бояре тоже у врат града; митрополит Никифор с епископами и причтом церковным прияли его с честию и радостию великою и проводили до дому княжеского»[53].

Отдельные элементы реконструкции, созданной Татищевым, получили дальнейшее развитие. С. М. Соловьёв писал: «Мономах, узнав о смерти Святополка, много плакал и не пошел в Киев: если по смерти Всеволода он не пошел туда, уважая старшинство Святополка, то ясно, что и теперь он поступал по тем же побуждениям, уважая старшинство Святославичей. Но у киевлян были свои расчеты: они разграбили двор Путяты тысяцкого за то, как говорит одно известие, что Путята держал сторону Святославичей, потом разграбили дворы сотских и жидов»[54]. Ему вторил П. В. Голубовский, считавший, что «между киевскими боярами были сторонники Ольговичей, между которыми известен Путята; но под влиянием недавней борьбы с Черниговом партия, противная ему, была гораздо сильнее. Она ограбила двор Путяты и призвала Мономаха»[55]. Позднее эту идею воспроизвели И. И. Смирнов и И. Я. Фроянов[56], невзирая на то, что летописным материалом она не подтверждается.

Комментируя участь Путяты, чей двор был разграблен восставшими в первую очередь, приходится ограничиваться предположением о том, что тысяцкий стал жертвой близости к князю Свято-полку, а не к Святославичам. Отсутствуют в текстах и указания на то, чтобы после смерти Святополка в какие-нибудь переговоры со Святославичами вступал Мономах.

Учитывая то, что источники не содержат информации о реакции представителей старших ветвей потомства Ярослава, часть исследователей пыталась найти объяснение этому феномену. Как считал Д. Я. Самоквасов, «в 1113 г., по смерти Святополка, Киев должен был перейти к старшему из Святославичей, если бы Святослав, вопреки завещанию Ярослава I, не захватил великокняжеский стол силой и не скончался прежде старшего брата Изяслава, которому законно, по праву, наследовал Всеволод; сын Всеволода, Владимир Мономах, является таким образом законным наследником Святополка»[57]. Сходные рассуждения можно найти у Д. И. Иловайского, который писал: «Ближайшее право на великокняжеский стол имели Святославичи, Давыд или Олег; впрочем, старшинство их было спорное, так как их отец Святослав насильно отнял Киевский стол у своего брата Изяслава и умер при его жизни. Вопрос был решен голосом народным, который единодушно указывал на Владимира Мономаха, в действительности уже давно стоявшего во главе русских князей; а Святославичи были нелюбимы, особенно за свою дружбу с Половцами и многие разорения, причиненные ими Русской земле»[58]. Эта тенденция получила наиболее законченное оформление в предположениях А. В. Назаренко об устранении Святославичей от наследования киевского стола, которое исследователь приурочивает к Любечскому съезду, и о том, что порядок наследования киевского стола мог быть предварительно урегулирован соглашением между Мономахом и Святополком[59].

Итак, аргумент об устранении Святославичей от реализации наследственных прав на Киев основывается лишь на молчании источников. А вот аргумент о достижении предварительного соглашения между Мономахом и Святополком имеет чуть больше оснований, если принять во внимание, что в 1112 году был заключен брак между волынским князем Ярославом Святополчичем и дочерью новгородского князя Мстислава. По свидетельству Ипатьевского списка «Повести временных лет», в тот год «Ярослав, сын Святополка, ходил на ятвягов и победил их; и, возвратясь с войны, послал в Новгород, и взял себе в жены дочь Мстиславову, внучку Владимирову, мая 12, а приведена была июня 29»[60].

Бракосочетание Ярослава Святополчича с внучкой Мономаха, являвшееся неприемлемым по церковным канонам из-за близкой степени родства между новобрачными, могло быть необходимо для урегулирования вопроса о преемстве киевского стола. Этот брачный союз являлся одним из первых среди потомков Ярослава I, у которых с этого момента начинает развиваться тенденция к заключению внутридинастических браков при активном участии представителей клана Мономаха, получившая продолжение после его утверждения на киевском столе.

Так упроченное династическим браком сотрудничество киевского и переяславского князей накануне 1113 года позволяет отчасти объяснить отсутствие свидетельств о реакции Ярослава Святополчича на тот факт, что не он, а Владимир Мономах был призван на киевский стол. К подобному предположению подталкивает и то, что киевляне, решив обратиться к Владимиру после смерти Святополка, кажется, не обсуждали другие кандидатуры на освободившуюся «вакансию».

На первый взгляд, их поступок может казаться беспрецедентным, но если допустить, что Мономаху удалось предварительно урегулировать вопрос реализации своих прав на киевский стол с представителями старших ветвей, на который он так же, как Изяславичи и Святославичи, имел «отчинное» право, его вокняжение можно считать вполне законным. Косвенно это подтверждает участие митрополита Никифора в церемонии встречи переяславского князя в Киеве, хотя в историографии взаимодействие первосвятителя с Мономахом оценивается по-разному. Если М. Д. Присёлков полагал, что еще во время княжения Святополка Мономах поддерживал с Никифором дружественные отношения, то позднейшие исследователи пришли к выводу о том, что между ними существовали разногласия, заставившие предстоятеля русской церкви в послании о посте заступиться за людей, изгнанных и осужденных им «наказания ради» по навету слуг, «служащих орудием твоим и приносящим ти вспоминаниа», за которыми князь не мог уследить лично[61].

Несмотря на стремление Мономаха к лидерству среди русских князей, из письменной традиции в период его киевского княжения исчезает упоминание о приоритете «старейшинства», актуальное для памятников агиографического и летописного историописания конца XI — начала XII века («Чтение о житии и погублении Бориса и Глеба»; «Житие Феодосия Печерского»; фрагменты «Повести временных лет», относимые к «Начальному своду»), которое вновь появится в летописях в середине XII века.

Заняв «стол отца и деда», Владимир Всеволодович, видимо, не мог претендовать на генеалогическое «старейшинство» среди внуков Ярослава и использовать его в политических целях. Но после смерти Мономаха в 1125 году генеалогический приоритет становится основанием для последовательной передачи киевского стола на протяжении четырнадцати лет в его собственной семье, так что, по-видимому, можно говорить лишь о временном кризисе доктрины в его княжение. Тем не менее, как заметил С. М. Соловьёв, «он своим правлением показал, каковы долженствовали быть на самом деле отношения младших членов рода к старшему и как, при общем владении, мог быть сохранен наряд»[62]. А. Е. Пресняков считал возможным утверждать, что Мономах «впервые осуществил на деле идею старейшинства в земле русской»[63]

Об отношении к этой идее самого Владимира Мономаха мы можем догадываться по цитате из Василия Великого, которую он приводит, наставляя своих читателей в «Поучении»: «Ибо как Василий учил, собрав юношей: иметь душу чистую и непорочную, тело худое, беседу кроткую и соблюдать слово Господне: «Есть и пить без шума великого, при старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь...»[64]. Однако трудно сказать, выступает ли здесь Мономах поборником идеи христианского смирения, или же «подсознательно» скрывает за этими строками свое отношение к доктрине о приоритете «старейшинства».

В исторической литературе встречаются утверждения о том, что из-за приверженности этому принципу Владимир Мономах сначала отказался от предложения занять киевский стол, почему потребовалось посылать к нему делегацию из Киева во второй раз. Эти утверждения восходят к уже известной нам реконструкции В. Н. Татищева, которую поддержали некоторые исследователи, начиная с Н. М. Карамзина[65] (В. И. Сергеевич даже полагал, что отказ Мономаха от Киева был «решительный»)[66].

Более близким к истине оказался М. П. Погодин, который, комментируя реконструкцию событий, данную Карамзиным, справедливо замечал: «Из летописи не видим, чтоб Владимир отказывался: он только не шел немедленно; следовательно, кажется, нет нужды и объяснять его отказ»[67]. С. М. Соловьёв, в «Истории отношений между русскими князьями Рюрикова дома» писавший, что Мономах от предложения киевлян отказался, во втором томе «Истории России с древнейших времен» занял более осторожную позицию, написав, что «Мономах, узнав о смерти Святополка, много плакал и не пошел в Киев»[68]. В современной историографии точка зрения М. П. Погодина актуализирована И. Я. Фрояновым, который писал, что из слов летописца о скорби Владимира Мономаха по брату «никак не вытекает, будто он напрочь отказывался ехать в Киев»[69].

Максимум, о чем позволяет говорить текст Ипатьевского списка «Повести временных лет», так это о том, что Мономах не торопился прибыть в Киев, но было ли подобное промедление сознательным или нет, насколько оно являлось продолжительным, точно установить невозможно, принимая во внимание, что следующий спорный момент заключается в определении даты вокняжения Мономаха на киевском столе.

В так называемой Суздальской летописи, которая является продолжением «Повести временных лет» по Лаврентьевскому и сходным с ним спискам, сообщается, что Мономах вокняжился на «столе отца и деда» в «день недельный» (то есть воскресенье), 20 апреля[70]. Эта дата принимается большинством исследователей. Однако в Ипатьевской летописи, как мы могли убедиться выше, говорится, что первое посольство киевлян к Мономаху было отправлено на десятый день после смерти Святополка (то есть 26 апреля), а так как вскоре произошли волнения в Киеве, вызвавшие отправку второго посольства к Мономаху, то, следуя этому «сценарию», вокняжение Мономаха на киевском столе (которое здесь также относится к воскресенью), должно было состояться не ранее 4 мая.

Учитывая то, что вакантный период был насыщен событиями, следовало бы предпочесть «сценарий» Ипатьевской летописи, в рамках которого можно предположить, что киевляне обратились к Мономаху только по истечении девятидневного траура, во время которого тело Святополка было доставлено в Киев из Вышгоро-да и погребено в церкви архангела Михаила, а в течение следующих пяти или шести дней сначала одна, а затем другая киевская делегация добирались до Мономаха и вели с ним переговоры, убеждая как можно скорее прибыть в Киев. Однако безоговорочному принятию такого «сценария» событий препятствует тот факт, что в поздних копиях Ипатьевского списка (Хлебниковском списке XVI века и Погодинском списке XVII века) говорится, что «совет» киевлян состоялся не на «десятый день» после смерти Святополка, а «в 17-й день» апреля месяца, так что гипотетически нельзя исключать вероятность того, что в данном случае мы можем иметь дело с опиской переписчика, допустить которую не составляло труда, учитывая тот факт, что цифры обозначались в древнерусских текстах буквенными комбинациями.

В исторической литературе встречаются утверждения о том, что «став великим князем и, очевидно, пользуясь полной поддержкой боярства, Владимир II прочно держал всю Русь в своих руках» (Б. А. Рыбаков)[71], и что «уже первые шаги Мономаха в качестве великого князя киевского обнаруживают его стремление к неограниченной власти, т. е. к восстановлению единовластной и централизованной монархии его деда Ярослава Мудрого» (Н. Ф. Котляр)[72]. С подобными утверждениями, воспроизводящими сложившийся в советской историографии стереотип о том, что раннефеодальное древнерусское государство являлось политически централизованным до первой трети XII столетия, вряд ли можно согласиться. В источниковедческом плане они могут опираться лишь на фразу из «Сказания о чудесах» о том, что после вокняжения в Киеве «Владимир начал княжить над всей Русской землей», но и оно является преувеличением, поскольку власть Владимира непосредственно распространялась лишь на два из трех «политических субъектов», составлявших «Русскую землю» в Среднем Поднепровье — Киевскую и Переяславскую волости, где в 1113 году он посадил на княжение своего сына Святослава, а после его смерти в 1114 году — его брата Ярополка.

Тот факт, что Черниговская волость оставалась под управлением Давыда Святославича, свидетельствует о том, что политическое положение Владимира Мономаха не могло быть аналогично политическому положению его деда Ярослава и отца Всеволода, под властью которых находились все три главных города Южной Руси. Так что о единовластии Мономаха — даже в узких географических рамках «Русской земли» — говорить не приходится, ибо важные политические решения он должен был принимать на основе компромисса со Святославичами. Трудно согласиться и с тем, что он «с первых шагов» стал стремиться к единовластию. Во-первых, потому что в это время попытки установления единовластного правления осуждались древнерусскими интеллектуалами, доказательством чего могут служить тексты Борисоглебского цикла или «Рассуждение о князьях» в «Повести временных лет» под 1015 годом, по А. А. Шахматову, принадлежащее составителю «Начального свода». Мономах не мог поставить перед собой такой задачи без риска уподобиться убийце Бориса и Глеба Святополку Окаянному, которому летописцы и агиографы инкриминировали стремление к единовластию. Во-вторых, потому что первые шаги Мономаха были направлены на стабилизацию политического положения в Киеве и «Русской земле» в целом после восстания 1113 года, результатом которых стало появление «Устава» Владимира Всеволодовича, гарантировавшего защиту княжеской власти социально незащищенным слоям населения.

В политике Мономаха периода киевского княжения отчетливо просматриваются два этапа: в 1113–1115 годах он занимает умеренную позицию, но в 1116–1125 годах его действия приобретают более жесткий характер, направленный на упрочение политического авторитета, следствием которых явилось устранение нелояльных князей и переход вакантных волостей в руки членов его семьи. Тот факт, что Мономах не сразу лишал своих политических оппонентов стольных городов, свидетельствует о том, что он изначально не стремился утвердить монополию на владение волостями за членами своего клана, которая сложилась в определенной степени случайно. Нельзя не заметить, что отношение Мономаха к родственникам являлось двойственным, поскольку он стремился только к подчинению князей правого берега Днепра, тогда как князья левого берега были для него равноправными партнерами.

Причины этого могут заключаться как в том, что решения Любечского съезда по вопросу о «наследстве» Святослава Ярославича способствовали переориентации геополитических интересов правителей Киева на западный берег Днепра, так и в том, что Святославичи, удовлетворившись получением в 1097 году своей «отчины», демонстрировали лояльность Мономаху, который использовал их как союзников.

После смерти Святополка Изяславича Мономах, по всей видимости, распространил свою власть не только на Киевскую, но и на Туровскую землю. Через некоторое время после вокняжения Мономаха в Киеве испортились его отношения с Ярославом Святополковичем, против которого он предпринял в 1117 году военный поход вместе с Давыдом Святославичем и его племянниками, сыновьями скончавшегося в 1115 году Олега Святославича, известными в летописях как «Ольговичи». Мономах два месяца осаждал Ярослава во Владимире, прежде чем заставил его изъявить покорность. Впрочем, в 1118 году Ярослав бежал из Владимира, а местные бояре отступились от него и приняли на княжение одного из сыновей Мономаха — Романа, после кончины которого в 1119 году на княжение во Владимир был отправлен его младший брат Андрей.

Для клана Святополка этот шаг Мономаха имел печальные последствия, так как его потомки оказались на долгое время исключены из политической жизни Руси. Их «отчины» — Киев, Туров и Владимир на Волыни — остались за Мономашичами. Лишь во второй половине XII века Юрию Ярославичу, сыну Ярослава Святополчича, безуспешно пытавшегося отвоевать Владимир при поддержке международной коалиции и в конце концов погибшего под стенами города в 1123 году, удалось вернуть Туровское княжество, но это не вернуло потомкам Изяслава Ярославича прежнего политического значения.