1

Маленький мошенник – так на Руси называют карманников – замер. Судя по выражению лица в его голове, наконец, сложились отсутствие у меня печати Разбойного приказа и не тот оттенок кафтана.

- Ты не приказный, - заключил он.

- А ты догадливый.

- Что тебе нужно… Князь? – понизил он в конце голос, сообразив, что я – определенно не князь, а, значит, эту кликуху светить не стоит.

Мальчишка висел, удерживаемый мною за плечо, мимо нас проходили люди, занятые своими делами и не обращавшие внимания на мужчину, схватившего ребенка. Здесь еще не пришла мода непременно заступаться за «бедных детей», что бы те не творили. Раз поймал и держит, значит, есть за что. Разве что могли подойти хмурые мужики в кафтанах неприметного тусклого цвета, группа поддержки карманника, так сказать, но это вряд ли. На людях они тоже не полезут, потому как огрести могут сразу от всей толпы, стоит только окружающим осознать, что это – тати.

- А вот тут – недогадливый.

- Ты ж ничего не сказал!

- Думай. Вспоминай.

Пацан, к его чести, думал не очень долго.

- Дядя Прокоп меня учил, тот, которого Кротом кличут. А ты откуда его знаешь?

Откуда, откуда… Из ориентировок, которые в Приказе «сыскными листами» называли.

- Где Крот сейчас обитает, там же, где и прежде, или перебрался куда?

Немудреная ловушка, но пацан в нее попался:

- Сколько помню, он в Овчинной Слободе жил, в доме брата своего, кожевника Семена, прозванием Лебеда…

Ах ты ж, сучонок… Судя по демонстративно невинному выражению его лица, мне сейчас вешали на уши отсутствующую на Руси лапшу… а, хотя нет, была здесь лапша, на пиру, что я в честь своего свежеиспеченного боярства устроил, в ней зайца подавали. Вот эта самая заячья лапша с моих ушей и свисала.

- Семена, говоришь… Лебеда, говоришь… А давно у Прокопа брат появился?

В том же сыскном листе, который говорил о появившемся на Москве тате-мошеннике, обучавшем подростков воровству, сообщалось, что Прокоп – сирота, родители погибли в одном из московских пожаров, а других детей у них отродясь не было.

- Прости, дяденька, прости, с перепугу оговорился! Не у Семена-Лебеды, а у кожевника Ипатия!

- Ладно… - я отпустил мальчишку, - будет время, зайду к нему, поговорить о том, о сем…

- О чем, дяденька Князь?

- То не твоего ума дело. Просто скажи Прокопу, что я к нему в гости собрался, он поймет.

Отпущенный мальчишка исчез в толпе, как сахар в кипятке, а я двинулся к точке встречи. А то мои стрельцы могут занервничать и отправиться меня искать, тогда и вовсе разойдемся…

- Добрый господин, - услышал я со спины голос с отчетливым мюнхенским акцентом, - не встречал ли ты девицу по имени Кримхильда? Уже сколько времени ее разыскиваю, не могу найти…

О как. Тот самый немец, с пустым мешком за плечами, которого я встретил в трактире под Читой. Уже до Москвы добрался, надо же, все свою девицу разыскивает.

- Нет, не встречал, - развел я руками.

- Если вдруг встретите – позовите меня, пожалуйста, очень вас прошу.

- Ну, если вдруг встречу – непременно позову, - обнадежил я несчастного торговца. Очень уж он унылым и несчастным выглядел.

- Меня Бондлькрамер зовут, добрый господин… хотя меня очень редко зовут…

Мда. С такой-то фамилией – неудивительно.

- Я запомню.

Мы разошлись было, я зашагал по своим делам… и резко обернулся. Викентий, мать твою, Георгиевич, ты мозги включать не пробовал? Сам же вспомнил о том, что видел этого немца под Читой. Потом мы долго-долго ехали, что характерно – на конях, то есть чуть быстрее пешего хода. Приезжаем в Москву – а немец уже здесь. Он бегом всю дорогу бежал? Или… или очень непростой этот немец оказался. А раз непростой – то, Викентий, КОМУ ты только что неосторожно дал обещание? Здесь, на Руси, в мире волшебных Слов, любое обещание имеет силу обета. Встретишь ты эту самую Кримхильду, а позвать этого Хренокрамера забудешь – и все, кто его знает, какой откат тебя накроет. Благо, хоть, я не обещал помочь ее искать, только позвать, если встречу. Ну, если встречу, позову, за мной не заржавеет…

2

- И зачем? – спросила меня Настя, когда я рассказал ей о своем походе по рынку и о появившемся у меня плане, - Я могла бы по своим людишкам пробежаться, да то же самое у них и узнать.

- И я мог бы. Прийти, к примеру, к Переплуту, тот бы, за чаркой медовухи, мне все и рассказал. А потом о том, чем я интересуюсь, рассказал бы кому другому. Так и твои людишки – кто его знает, кому расскажут.

- А этот самый Прокоп, думаешь, не расскажет?

- Не расскажет. Потому как в лоб я спрашивать не буду.

- А…

- А как именно – извини, не скажу, боюсь сглазить.

Ну и еще потому, что, хоть мы и говорим на телеутском, но делаем это в Гостином Дворе, который испокон веков под Посольским Приказом находился. Слухачей и наушников здесь полным-полно, кто-то может и телеутский знать. Но об этом я говорить уже не стал, потому что это сильно отдавало паранойей. Пусть Настя такого слова и не знает.

- И второе – рано или поздно, но кто-нибудь заинтересуется, что за хан такой тут на Москву прибыл. Поверят в то, что я и впрямь хан – хорошо, не поверят, начнут копать – и выкопают то, что я некий тать, что себя Князем кличет, да за хана выдает. А тати тем, кто нами заинтересоваться может, неинтересны.

- В Разбойный приказ сообщат…

- И что?

- Ну да…

Мы с Настей оба в Приказе служили и знали, что просто так, за одно подозрение в то, что ты тать, в подвалы к палачам не потащат. Пустить за нами хвост – могут, но тут уж мы сами должны следить в оба глаза, не зря ж нас в том самом приказе и учили.

- Да и не до нас сейчас Приказу, Настя… - вздохнул я.

Пусть мы оба уже не приказные, но отдали Разбойному приказу часть своей жизни, родным он для нас стал. И то, что сейчас, при Романовых, с ним происходит, нам как ножом по горлу.

Мои стрельцы не просто так круги по рынку нарезали, они еще и с людьми разговаривали. Ничего конкретного не выпытывая, так, мол, давно на Москве не были, что нового слышно? Главная новость, конечно, была – новый царь, но помимо этого шел разговор и о том, что с приходом нового царя изменилось. И не все эти изменения людям нравились…

Нет, то, что можно теперь, не оглядываясь, царя Василия Кровавым называть, это, конечно, радует. Первые несколько дней. А потом свобода слова как-то приедается. В особенности, если вместе с ней приходят разброд и шатание. Ну, про то, что Чародейный приказ пропал, как не было его – это мы уже знали. Собственно, про него и до этого никто не знал, где он находится. Вместе с приказом пропали и судные дьяки, раз – и нет их больше нигде. Ну, как я понимаю, дьяки вовсе и не пропали, просто сняли свои черные кафтаны, а там поди, отличи их от обычного люда. Этому тоже люди порадовались некоторое время, очень уж мрачная репутация у судных была. Но, как это часто, и не только в семьдесят втором веке, на Руси случается – радуешься тому, что мрачные парни исчезли до тех пор, пока к тебе не придет нужда к ним за помощью обратиться. Хвать-похвать, а судных дьяков-то и нет. Вон, колдуны, уже почти не скрываясь, по рынку бродят, а завтра что – оборотни по улицам побегут?

Ну, с нечистью, положим, народ не так уж часто сталкивается, можно прожить, надеясь, что пронесет. А вот воры, грабители и разбойники встречаются почаще. К кому обокраденный или там ограбленный побежит? В Разбойный приказ, мол, спасите-помогите. А Приказа-то тоже нет.

Ну, с Разбойным дело обстояло все же не так, как с Чародейным – и здание стояло на положенном ему месте, и подьячие в крапивных кафтанах с улиц не исчезли… Почти не исчезли. Романов, надо полагать, начал везде лояльных людей расставлять, друзей, знакомых и родственников, главой Посольского приказа мужа своей сестры поставил, князя Катырева, Приказ тайных дел, как организацию наиболее серьезную, своему брату Льву поручил. Впрочем, несмотря на грозное имя, Лев Романов был человеком слабым, с детства болеющим и от брата полностью зависящим. А вот Разбойному приказу главы так до сих пор и не нашлось. Что это означало? Что финансирования нет, жалование не платят, люди потихоньку разбегаются, да плюс еще выгоняют тех, кого Романовы нелояльными посчитали. Приказ наполовину обезлюдел и держится только на голом энтузиазме. И разгула преступности нет только потому, что та самая преступность еще по привычке побаивается развернуться в полную силу. Но сколько еще та привычка продержится… Эх, кранты Приказу приходят…

Узнали мои стрельцы и еще одну интересную вещь. Про царского амулетчика. Я-то подозревал, что это – Тувалкаин. У него терки с Морозовыми были, ни с Романовыми он не закусался, ни царю Василию особо ничем должным не был. Мог на службу к Романовым перейти, мог. Мог, да не перешел. Пропал, говорят, прежний царский амулетчик, как не было его. Вернее, если б не было, то, наверное, царские соколы не летали бы повсюду, его разыскивая.

Кто ж тогда на Романова-то работает… И где в таком случае Тувалкаина искать?

- Тааак…

Мы с Настей дружно подпрыгнули и отстранились друг от друга. Да, мы сидели за столом, при свете свечей, общались шепотом, наклонившись друг к другу, но это не выглядело так, как будто у нас тут интим с поцелуями!

Надеюсь, что не выглядело.

- У меня муж есть, - быстро произнесла Настя, отводя взгляд от Аглаши так, что даже мне происходящее начало казаться подозрительным.

- И у меня есть, - кивнула моя скоморошенька, - И, что любопытно, он почему-то не рядом со мной, а рядом с тобой.

Она уставила руки в бока, сверля нас грозным и ревнивым взглядом. А в глазах при этом скакали веселые чертики. Ну… скоморошка, погоди! Я тебе устрою!