Лингард явился прямо в столовую, в своем черном кожаном плаще. Лицо его изменилось, стало каким-то другим. Левый глаз закрывала черная повязка. Он как-то недобро посмотрел на нас единственным глазом и сухо скомандовал:

— После завтрака построение. Быть всем! Староста, ко мне!

После завтрака Аксельбаум построил нас и повел на хоздвор, к нашему вигваму, в котором хранились луки, стрелы, колчаны.

Лингард был уже там, стоял у вигвама и рассматривал «наше богатство». Помимо луков с колчанами на земле валялись тщательно сделанные головные уборы из перьев кур, ворон и голубей. А еще томагавки с лезвиями из консервных банок на вырезанных из дерева рукоятках, покрытых «индейскими узорами».

— Что же, господа курсанты, — начал Лингард. — Я вижу, за время моего отсутствия вы очень полезно провели время. Наделали себе луков и прочей дикарской дребедени. И бегали с голыми задами, как мартышки. И кто⁈ Вы⁈ Наследники славных ариев, покоривших всю Европу, возомнили себя неполноценными дикарями! Краснокожими! Неполноценной расой пастухов и собирателей, не знавших даже колеса. Я спрашиваю, кто это сделал? Кто первым напялил на себя это?

Лингард зло пнул убор из голубиных перьев.

Мы, выстроенные в шеренгу перед вигвамом, молчали.

— Прекрасно, — поаплодировал Лингард. — У господ курсантов отбило память, да? Староста! Господин роттенфюрер! Вы отвечаете за порядок в подразделении. Назовите того, кто первый предался этой варварской забаве.

Аксельбаум вышел из строя, оглянулся на нас:

— Не могу знать, господин штурмбанфюрер. Я был в воскресенье в увольнительной в городе. Когда вернулся вечером, все это уже было.

— Прекрасно, — снова сказал Лингард. — Староста группы не знает, что происходит в доверенном ему подразделении, потому что навещал матушку. Приветствую сыновью любовь. Тогда, может быть, это скажет равный ему по званию? Роттенфюрер Шульц! Вы были здесь и никуда не отлучались. Может быть, стоит именно вам поручить командовать подразделением? Доложите, кто первым предложил игру в неполноценных индейцев?

Шульц вышел, встал рядом с Аксельбаумом. Оглянулся на Клауса.

— Мы все вместе, господин штурмбанфюрер, — промямлил Шульц. — Мы все. После кино. Нам всем очень понравилось. Индейцы… Мы вместе…

Не ожидал я такого от Феликса, если честно. Думал, сдаст новоявленный ефрейтор забавника Клауса на корню. Так нет, не сдал.

— Понятно. Круговая порука, да? Вы все будете наказаны. А пока… роттенфюрер Аксельбаум, приступайте.

Петер торопливо поджог заготовленный факел, запалил им наш вигвам и стал бросать в разгорающийся огонь наше оружие и головные уборы.

— Так будет всегда! — наставительно сказал Лингард и поддал носком сапога в бок ни в чем не повинному бубну — барабану, тоже отправив его в огонь.

Я посмотрел на лица моих товарищей по несчастью. Да, в этот момент все мы были товарищами. Несчастными от совершаемой на наших глазах несправедливости. На наших глазах сгорали в огне плоды рук наших. И некому было за нас заступиться…

Впрочем, все-таки нашелся один.

— Господин Лингард, что здесь происходит? — доктор Вебер в своем свело-сером костюме подходил к хоздвору.

— И что же именно вас интересует? — Лингард встал перед Вебером, уперев руки в бока.

— Как дежурный преподаватель я хочу знать, что здесь за пожарище?

— Ах, вы хотите знать, господин доктор. Вы разве сами не видите? Здесь сжигают атрибуты и неумелые подобия оружия неполноценных рас. Тем самых рас, которым с удовольствием подражают ваши подопечные, доктор Вебер. Кажется, это вы придумали показывать курсантам фильмы страны с деградирующей культурой.

— Фильмы, показанные курсантам, одобрены к просмотру министерством пропаганды и лично доктором Геббельсом, — твердо сказал Вебер. — Они были рекомендованы к просмотру в кинотеатрах в дни олимпиады. И я не вижу ничего дурного в том, что ребята играют в пионеров и индейцев.

— Играли, доктор Вебер, играли. Я решительно прекращаю это позорище!

— Я вынужден буду доложить об этом доктору Хоффману! — сказал Вебер, глядя, как рушатся объятые огнем жерди вигвама.

— Что? Доложить? Про меня? Да я тебя… — казалось, что Лингард собрался прожечь Вебера своим единственным взглядом насквозь.

И вот здесь доктор Вебер меня удивил. Он быстро поднял правую руку и щелкнул пальцами.

Лингард замолчал на полуслове. Потом стал озираться, словно не помнил, где находится. Удивленно посмотрел на догорающий вигвам и на нас, построенных в шеренгу.

— Шульц, Зильберт, быстро в мою машину, — скомандовал Лингард. — Остальные, как сгорит эта гадость, приберите все здесь и занимайтесь по расписанию.

Мы снова ехали с Лингардом в его «Хорьхе». Сам он сел на переднее сидение рядом с водителем, мы с Феликсом и Генрихом разместились на заднем диване, довольно широком, пахнущем дорогой кожей. Да, Генрих был уже в машине. Снова бледный, даже бледнее, чем обычно.

Сначала Лингард молчал, потом повернулся к нам. Уставился целым глазом сначала на Феликса.

— Ты огорчаешь меня, мой мальчик, — сказал он.

— Но я правда не знаю, кто придумал наряжаться в краснокожих, господин штурмбанфюрер, — плаксивым голосом ответил Шульц.

— Черт с ними, с этими краснокожими! Наряжайтесь хоть в пиратов, хоть голыми бегайте. Мне нет до этого никакого дела. Но ты стал лениться, Феликс. Доктор Хоффман сказал, что время моего отсутствия ты не выдал ничего нового.

— Но видения… Они прекратились… Я их больше не вижу…

— Феликс, ты расстраиваешь меня! Я добился твоего перевода в Берлин, я устроил тебя в лучшую школу. Тебе пожал руку сам фюрер! Я стал твоим личным куратором, я надеялся на тебя, а ты стал лениться. Две вражеских станции работают в Берлине! Целых две станции! А от тебя — ни намека. Может быть, нам стоит попробовать более действенные меры?

— Нет, господин штурмбанфюрер, — как-то испуганно сказал Феликс. — Не надо действенных мер. Я постараюсь. Я буду очень стараться…

— Хорошо. Теперь ты, Пауль, — уставился на меня правым глазом Лингард. — В тебя я верил, и ты не подвел. Но осталось доделать одно дело…

— Какое дело? — не понял я.

— Очень важное дело, — сказал Лингард и приподнял повязку с глаза.

Там был ожог. Очень сильный. Огромный пузырь ожога вокруг глазницы.

Мы приехали опять в Бернау. Но это уже не поляна у Ведьминой рощи. Это башня. Северная башня за стеной города. Юрген не соврал, решетки в узких окошках башни были кованые. Выкованы в форме крестов.

— Удивительное дело. Символ христианства — орудие мучительной казни, — размышлял вслух Лингард, расхаживая перед нами. — На крестах распинали преступников в древнем Риме. Весьма мучительная казнь, римляне знали толк в этом деле. Но кто знает, возможно, символом новой веры может стать… эта башня.

Я его не понял. Да и никто из нас Лингарда сейчас не понимал. Ни почему башня должна стать каким-то символом, ни того, зачем мы здесь вообще. И еще не было понятно, с какой стати прямо напротив двери башни стояли два мотоцикла с колясками. И на каждой коляске по пулемету МГ-34. Судя по сквозным отметинам на двери и сколам в каменной кладке, пулеметы по дверному проему явно применялись. Здесь был бой?

— Эта башня, кстати, так и называется — «Ведьмина башня», — продолжил рассказывать Лингард нервно, расхаживая перед нами. — Да! Именно так! Здесь в средневековье держали ведьм, перед тем как их сжечь. И жгли здесь же, перед башней. За городской стеной.

Я заметил, что издырявленная пулевыми отверстиями дверь башни торопливо и неровно обита какими-то металлическими листами. Неужели серебро?

Лингард явно кого-то или чего-то ждал. А на болтовню его пробило от нервяка. Но я уже понимал, что сам он в эту башню не сунется. В эту башню придется войти нам с Генрихом. Не знаю, как насчет Феликса, не знаю, что нас там ждет, но нас с Генрихом точно туда пошлют. Для того и привезли. От башни исходило что-то. Какая-то сила, похожая на ту, что была в Ведьминой роще. Только там она была какая-то природная, а здесь, в башне словно упорядоченная, кем-то или чем-то управляемая.

Генрих, кстати, был почему-то совершенно спокоен и на башню смотрел без особой боязни.

В это время со стороны дороги раздался какой-то скрежет и дребезжание. Подъехал танк. Натуральный немецкий танк. Но не громадный и страшный «Тигр», как в фильмах про Курскую дугу, а какой-то несуразный, с короткой пушкой. «Панцер-2». Танк встал напротив башни, повел стволом, нацелившись пушкой на дверь. За танком подошел взвод солдат в касках с автоматами. Они быстро оцепили площадку перед башней, встав полукругом. И только после этого подъехала большая черная машина. Из «Мерседеса» вышел Зиверс. Я его сначала не узнал. Видимо потому, что лицо его было обожжено. Бровей и челки не было совсем, от его гордости — генеральских усов совсем мало чего осталось.

Зиверс обменялся с Лингардом приветствием, отвел его в сторону, они о чем-то переговорили, то и дело посматривая в нашу сторону. Зиверс передал Лингарду какой-то сверток. Потом Лингард подозвал Феликса, оставил его с Зиверсом, вернулся к нам и с изрядной долей пафоса сказал:

— Господа курсанты! Вам выпала великая честь! Там, в башне… Вы должны доставить в башню… послание от самого фюрера! Понимаете⁈

— А кому послание? — спросил я, нарушив всяческую субординацию.

— Там увидишь. Вернее, Генрих увидит. Ты останешься в башне внизу и обеспечишь ему проход. Ты ведь умеешь создавать проход в сумраке, Зильберт? У тебя же получилось там, в чаще. У алтаря.

Ну вот, по крайней мере теперь все стало более или менее ясно. Скорее уж — менее.

— А ты вручишь это, — Лингард протянул Генриху свиток с печатью. Кажется, это был пергамент.

— Не бойтесь, в этой башне — наши славные предки. Духи ариев безопасны для немецких детей, — сказал Лингард уверенно. — Вы же их потомки! Вперед!

Дверь башни открылась. Мы с Генрихом вошли в арочный проем. Дверь немедленно захлопнулась за нами. Мы оказались в сумраке.

То, что Лингард врал, было понятно по его глазам. То есть — по его уцелевшему глазу. Да плевать этим духам на каких-то потомков, как Лингарду плевать на нас. Духи голодны и жаждут крови. Лингард жаждал выполнить приказ начальства. Доставить это послание, эту чертову грамоту… Кому?

Но вот то, что Генрих был совершенно спокоен, меня удивило. Он что, совсем перестал бояться духов?

Ну вот, вспомнил про духов — получи. Едва дверь за нами закрылась, в грудь меня кольнуло. И довольно больно. Я ойкнул, сунул руку в карман рубашки, вытащил картонку с иголкой и ниткой. Черт! Совсем забыл про него. Призрак из иголки немедленно появился перед нами. И, судя по его лицу, призрак был испуган. А судя по образам, которые он нам демонстрировал, дух близок к истерике.

Образы были очень яркие и страшные. Бородатые воины с татуированными лицами, в кольчугах с длинными мечами нападали на деревню. Убивали всех, не жалели никого. Земля между горящими хижинами была завалена окровавленными телами. Генрих, который, видимо, тоже это увидел, вжался спиной в стену, мне пришлось взять его за руку.

Я хотел было прикрикнуть на Бахра, чтобы тот не пугал парня своими видениями, но его самого колотило. Он трясся, как восставшая из гроба ведьмачка в старом советском «Вие». Никогда не думал, что духов может так колбасить. По всему было видно, что встречаться с духами, обитающими на верхушке этой башни, он явно не стремится. Призрак боится? Бестелесный дух ссыт? Духи умеют бояться⁈ Дух боится духов? У духов, оказывается, есть неравенство. Дедовщина… Нет, духовщина!

Но стоять просто так — толку было мало. Я посмотрел вверх по лестнице. И разглядел что-то. Пригляделся. Это были подошвы армейских сапог. С набойками на каблуках, подбитые гвоздями с квадратными шляпками. На лестнице лежал человек. Вот теперь я вспомнил образ, показанный нам с Лотаром у лесного озера. Винтовая лестница и лежащие на ней тела солдат в черной форме. И слова самого Генриха в изоляторе: «Если выживем там, а башне». Я тогда удивился, а вот она, башня.

Я крепко сжал руку Генриха и повел его вверх. Всего на лестнице лежало три трупа. Двое рядовых и лейтенант, то есть — шарфюрер. Они были, без сомнения, мертвы. Не знаю, что за оружие их убило, словно чем-то насквозь прожгло. И стены башни были в какой-то черной копоти. Теперь понятно, почему морды у Зиверса и Лингарда были обожжены.

Мы с Генрихом прошли мимо камер, где когда-то содержали преступников и ведьм. Двери камер были открыты, сами камеры пусты. Сверху раздавался какой-то бубнеж.

Четвертый труп лежал прямо на пороге круглой комнаты под самой крышей. Генрих посмотрел на него и остановился. Я прямо чувствовал, как его колотило дрожью. Или это был страх Барха? Да и самому мне было отнюдь не радостно. Единственное, чего я сейчас хотел, побыстрее свалить отсюда…

В комнате были трое. В центре, на деревянном троне сидел наш водитель Пфайфер. Не сказал бы, что живой и здоровый. Но явно краше, чем лежал в гробу. Около него, согнувшись, стоял лейтенант — эсэсовец с иглой в руке. Кажется, он наносил на лицо Пфайфера татуировку, похожую на паутину. Душитель в полосатой робе стоял у стены и что-то без конца наговаривал. Это его бубнеж я слышал внизу. Вся роба не его груди была издырявлена. Видимо, это по нему стреляли пулеметы внизу. Мертвец хотел выйти погулять?

И еще я заметил, что у всех троих были белые глаза. В царившем здесь сумраке они почти светились.

Генрих вдруг вырвал руку из моей ладони и решительно перешагнул через лежавший под ногами труп. Подошел прямо к Пфайферу и протянул грамоту. Призрак за его спиной полностью повторил его движение.

Никакого видимого интереса к документу Пфайфер не проявил, лишь шевельнул пальцем. Душитель у стены перестал бубнить, подошел, взял грамоту. Снова отошел к стене, развернул свиток. Начал что-то гортанно выкрикивать. Видимо, зачитывал послание.

Пфайфер не дослушал до конца. Он ничего не сказал, даже рта не открыл. Протянул руку ладонью вверх и на ней появился огненный шар.

Ну да, тут я чуть не струхнул. Просто прикинул, что труп у меня под ногами получился посредством такого вот огненного шара. Да и остальные на лестнице — тоже. И что запросто может этот бывший улыбчивый водитель меня подобным шаром ошарашить вплоть до летального исхода…

Но нет, шар легко отделился от ладони Пфайфера, пролетел до стены и словно растворился в грамоте, которую держал Душитель. Только легкий дымок появился на обратной стороне документа.

Душитель свернул грамоту в трубку и жестом поманил к себе Генриха. Тот подошел, осторожно принял у него документ и стал пятиться к выходу. Я с облегчением понял, что наша аудиенция окончена.

Даже не помню, как мы спустились вниз, кто кого вел. Кажется, теперь Генрих поддерживал меня. И вот именно в это время, когда мы с Генрихом спускались по этой чертовой лестнице, я многое осознал. Как пишут в книгах — пришло осознание. Они не остановятся ни перед чем. Эти нацисты. Эти Лингарды и Зиверсы. Они пойдут на сделку с кем угодно. Или с чем угодно. Лишь бы достичь своей цели. А цели эти стали понятны, когда трупы на лестнице начали шевелиться. Оживший покойник с верхушки башни оживлял новых покойников.

Я условно ударил в дверь три раза. Снаружи звякнул запор, дверь открылась. Последнее, что я увидел, перед тем, как покинуть башню — фигура дохлого эсэсовца на лестнице. Того самого, чьи подошвы сапог я увидел в самом начале. Он уже стоял на ногах и пялился на нас белесыми глазами. Кажется, он собирался спускаться.

Едва дверь захлопнулась, Лингард сразу бросился к Генриху и жадно выхватил у него из руки свиток с посланием. Развернул его. Я заглянул, подсмотрел — там были руны. И много молний и свастик. Лингард перевернул пергаментный лист, посмотрел на обратную сторону свитка. Здесь тоже были руны, только словно выжженные на коже. Всего несколько черных знаков. Это и есть ответ оживших мертвецов?

Подошел Зиверс, принял у Лингарда свиток, тоже заглянул в него. Сказал одну длинную фразу на непонятном языке. Свернул пергамент и быстро двинулся в сторону своего «Мерседеса». А Лингард кивнул нам в сторону своего «Хорьха». И снова сел на переднее сидение.

— Мы сделали это! — сказал Лингард гордо, снова повернувшись к нам. — Мы это сделали!

Не знаю, что там сделал Лингард, но в башню к ожившему трупаку поднимались мы с Генрихом. Хотя, судя по обожжённой, но весьма довольной морде, Зиверс поехал докладывать в Берлин о грандиозном успехе.

— А как он вообще? — спросил Лингард, обращаясь к Генриху. Трудно было понять, о ком он конкретно спрашивает, но Генрих, кажется, понял. Сказал, тщательно выговаривая слова:

— Он не доволен. Он считает, что не получил, причитающегося ему. Он считает, что…

— Получит! Еще как получит! — перебил Генриха Лингард. — Все получит! Как там те… ну… кто на лестнице?

— Они встают, — ответил Генрих.

— Я знал! Я говорил, что получится! — чуть ли не взвизгнул Лингард. — Представляете сотни, тысячи неубиваемых воинов! Не знающих страха! Беспощадных! Обладающих невероятной силой! Это будет! Да! Более того, я уже чувствую эту силу! Что это за чучело у вас за спиной?

Лингард вдруг приподнял повязку с глаза. Признаться, я ожидал увидеть ожог, как у Зиверса. Ну, или синяк с отливом. Нет, никаких видимых повреждений на лице Лингарда не было. Разве что отсутствие брови и покраснение. Все дело было в самом глазе. Он был… белый. Как у вареной рыбы…