Глава 10. Доброе Бессознательное — это сытое Бессознательное

Летти

Весь следующий день я пыталась выловить для беседы представителей факультета Негативных Установок, но они усердно от меня прятались. По своей воле они это делали или по указу Его Ледяного Величества, я не знала, но злило меня это добротно.

Кассиус растворялся в тенях при моем приближении, Веста делала вид, что срочно вспоминала о незавершенных отчетах, а Нихилистрон просто лежал лицом вниз на скамье в коридоре, издавая звуки, похожие на предсмертные хрипы.

Чудесно! А вот и первый бунт.

К вечеру я с тоской обнаружила, что еда в столовой стала еще хуже. Если раньше овсянка напоминала строительную шпатлевку, то теперь она приобрела отчетливый привкус философского пессимизма и консистенцию влажного песка, а чай пах забвением.

У меня появились крепкие подозрения, что это как-то связано с тем, что теперь повара, следуя моему же гениальному плану, ходили на лекции Морганы.

Видимо, “Смерть как метафора в магии низкого давления” оказалась слишком питательной для их профессионального энтузиазма.

Подозрения подтвердились утром следующего дня, когда я пораньше пришла в столовую, чтобы наконец выяснить, что у них там произошло. Поваров не было.

На кухне царила идеальная, звенящая чистота, а на двери висела записка, написанная дрожащей рукой: “Зачем готовить завтрак, если мы все умрем?”.

Великолепно. Просто прекрасно!

Я посмотрела на часы. Через час сюда явится вся академия, голодная и уже от природы не слишком жизнерадостная. Времени уговаривать философствующих кулинаров не было.

Я закатала рукава своей волшебной, но бессильной против идиотизма формы и полезла в кладовую.

Примерно через двадцать минут, когда я уже вовсю орудовала у плиты, пытаясь одновременно помешивать кашу в огромном котле, следить за яйцами и не поджечь себя, жаря тосты, в дверном проеме возникла высокая, темная и крайне недоумевающая фигура.

— Саншайн, — прозвучал его голос, в котором смешались привычная язвительность и чистое, неподдельное изумление. — Что ты здесь делаешь?

— Завтрак готовлю, — отрезала я, смахивая со лба пот и размазывая по нему муку. — Что, не видно?

— А что случилось с поварами?

— Экзистенциальный кризис. Коллективный. С осложнениями в виде полной потери воли к жизни и кулинарному ремеслу.

Он помолчал, переваривая информацию. Я видела, как в его ледяных глазах мелькает осознание.

— А я…

— Знаю, знаю, — перебила я, энергично помешивая кашу. — Вы говорили, вы предупреждали! Я обязательно признаю, что была не права. Но потом! А сейчас вместо того, чтобы читать нотации, лучше помогите. Каша вот-вот пригорит, а я одна не справляюсь.

— В смысле? — он произнес это так, будто я предложила ему станцевать на столе канкан.

— В прямом, — я ткнула ложкой в сторону другого котла. — У вас здесь в кладовке, между прочим, столько продуктов, из которых можно приготовить нормальную, вкусную еду! А каждый раз на завтрак мы получаем комок уныния, приправленный тщетностью бытия. Не удивительно, что все обитатели академии такие угрюмые и негативно настроенные! Они же не питаются, они существуют на пищевом суррогате отчаяния!

— И что ты предлагаешь? — спросил он, все еще стоя на пороге, словно боялся пересечь магическую черту, отделяющую мир порядка от мира кухонного хаоса.

— Я не предлагаю, я уже делаю! — рявкнула я, окончательно теряя терпение. — И вы мне в этом сейчас будете помогать. Белый хлеб там на полке, нарежьте его ломтиками.

— Я? — это прозвучало как последний вопль аристократического достоинства перед капитуляцией.

— Слушайте, соберитесь уже! — я взмахнула перед его носом покрытой кашей ложкой. — Хватит задавать глупые вопросы! Не хотите резать хлеб? Хорошо! Идите сюда, будете помешивать вот эту кашу, чтобы она не пригорела. И магию свою примените, пожалуйста, чтобы тосты подрумянивались равномерно! Вы же дракон, в конце концов, или как?

Что произошло дальше, было похоже на самый сюрреалистичный сон.

Сайрон Мортигор, Повелитель Бессознательного, Хозяин Ледяных Глубин, с величайшим, леденящим душу недоумением на лице, медленно снял свой темный мундир, аккуратно повесил его на спинку стула, закатал рукава черной рубашки (обнажив татуировки, которые при свете кухонного огня казались еще загадочнее) и… взял в руки огромную деревянную ложку.

— По часовой стрелке, — скомандовала я, отходя от котла. — И не останавливаться.

Он молча начал помешивать. Его движения были сначала скованными, неестественными, будто он управлял не ложкой, а сложным ритуальным артефактом. Но потом, видимо, взыграло профессиональное любопытство и он вник в процесс.

Я между тем поставила охлаждаться яйца, резала фрукты и обернувшись через плечо, попросила:

— Новая порция тостов ждет вашего волшебства, господин ректор! И помните про хрустящую корочку.

Я клянусь, я видела, как он, не отрываясь от котла, щелкнул пальцами свободной руки.

На противне, стоящем на другом конце кухни, ломтики хлеба дружно подпрыгнули и покрылись идеальной золотистой корочкой. Без дыма. Без гари.

— Великолепно! — воскликнула я одобрительно.

Он погасил огонь под котлом с кашей и накрыл его крышкой.

— Каша готова, — отчитался он.

Наши взгляды встретились и в глубине его, все еще недоумевающих глаз, плескалось веселье и что-то такое, что я не могла описать, но это заставляло моих мурашек бегать быстрее по спине.

— А сыр нарезать на тонкие ломтики сможете? — чтобы снять неловкость, спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто я только что попросила его распустить клубок из звездной пыли, но молча взял нож.

И, боги, он резал сыр с такой хирургической точностью и холодной грацией, что это было почти искусством.

Я невольно засмотрелась на его тонкие пальцы, держащие сыр, на тонкие паутинки вен, проступивших из-за напряжения. Мозг тут же подкинул абсолютно непрошенные картины того, как эти прохладные пальцы прикасаются к моей коже и я от неожиданности вздрогнула, чем, конечно же, привлекла его внимание.

— Обожглась? — чуть хрипловатым голосом, где-то у меня над ухом, спросил Сайрон.

— Нет, просто задумалась, — ответила я и приготовилась к тому, что сейчас будет очередная колкость, но он лишь громко втянул носом воздух и отошел раскладывать по тарелкам кашу.

Пока мы так вот стояли плечом к плечу — он у котла, я у плиты — в коридоры академии начал просачиваться первый, робкий, но невероятно соблазнительный аромат: сладкой, настоящей овсянки с маслом и корицей, хрустящего хлеба, вареных яиц.

Этот запах, теплый, сытный, живой, будто прорвался сквозь многолетние пласты ледяного отчаяния и заполнил собой все пространство.

И он начал действовать. Сначала в дверях показалась испуганная мордочка Искрика.

— Пахнет… не унынием, — проскрипел он, широко раздувая ноздри.

Потом пришел Трепетус, осторожно выглядывая из-за косяка. За ним, привлеченные немыслимым для этих стен ароматом нормальной еды, потянулись и другие.

Фобиус, Анекса, Громобой (который почему-то принес с собой молоток, видимо, на всякий случай), даже лорд Перфектус явился, сохраняя вид человека, случайно забредшего в место, недостойное его особы, но… нос его чуть заметно вздрагивал.

Ровно в восемь утра на столах в столовой стояло нечто невиданное. Порция горячей, сладкой овсяной каши с кусочком масла, посыпанная сушеными ягодами и орехами. Вареное яйцо.

Горячий, хрустящий тост с ломтиком сыра и вяленого мяса. И, как вишенка на торте, кружка того самого ностальгического компота, сухофрукты для которого я, к счастью, тоже нашла в кладовой.

Обитатели академии замерли в изумлении. Потом, медленно, не веря своим глазам, стали рассаживаться.

Первой ложку каши попробовала Моргана. Ее стеклянный взгляд вдруг ожил, наполнился слезами — на этот раз, кажется, настоящими.

— Это… это вкус детства… — прошептала она.

Искрик, забыв обо всем на свете, уплетал свою порцию, причмокивая и время от времени выпуская маленькие, радостные дымочки из ноздрей.

Трепетус ел, не озираясь по сторонам, полностью погрузившись в тарелку. Громобой тихо, но с чувством произнес: «ВОТ ЭТО ДА!», что для него было равносильно овациям.

А потом случилось нечто совершенно немыслимое. Лорд Перфектус, доедая свою порцию с видом критика, пробующего блюдо в придорожном трактире, вдруг поднял глаза.

Его высокомерная маска на мгновение сползла. Он встал, подошел ко мне, все еще стоявшей в дверях кухни и сказал, слегка кивнув:

— Признаю, мисс… — видно было, что слова давались ему с трудом, но они все же были, — в Сверхсознании такую кашу не готовят. Могу ли я попросить добавки?

В столовой воцарилась тишина, которую нарушал только довольный звон ложек. Я видела, как лица вокруг меняются. Не сразу, не все, но меняются.

Угрюмые складки разглаживаются, в глазах появляется не то чтобы радость, но… удовлетворение. Спокойствие. Простое человеческое (ну, или не совсем человеческое) счастье от хорошей еды. Это было маленькое чудо. Чудо, сотворенное кашей и тостами.

Сердце у меня распирало от странной, теплой гордости. Я огляделась, ища в толпе его — того, кто помешивал котел с таким ледяной сосредоточенностью, но его нигде не было.

Я проскользнула назад, на кухню. Она была пуста. На столе рядом с потухшей плитой аккуратно лежала его ложка. Мундира на стуле тоже не было.

Он, словно исполнив свою нелепую роль, растворился в привычном для него холодном воздухе, оставив после себя только чистые котлы и тишину.