Андрей Викторович не отпускает мою руку даже тогда, когда мы выходим из его кабинета и оказываемся в ночном больничном коридоре. Свет ламп отражается в плитке, где-то далеко слышатся приглушенные голоса дежурных медсестер, пахнет лекарствами, кофе и специфическим ароматом больницы, от которой у меня до сих пор иногда сжимается грудь, но сейчас почему-то этот запах не выбивает меня из равновесия окончательно. Наверное, потому что рядом идет спокойный, уверенный, собранный мужчина, который будто одним своим присутствием удерживает меня от того, чтобы снова рассыпаться на мелкие, острые осколки.

— Вы слишком напряжены, — говорит Андрей Викторович, когда мы заходим в лифт. — У вас плечи каменные.

— У меня был тяжелый день, — отвечаю сухо, хотя замечание мужчины звучит даже смешно. Тяжелый день? Да у меня сегодня не день, а очередная попытка жизни проверить, сколько еще я выдержу, прежде чем окончательно сломаюсь.

— Представляю, — кивает Андрей Викторович, не обесценивая событие, которое произошло сегодня и, если честно, выбили меня из колеи окончательно. — Поэтому я и отведу вас в нужно место, где вы сможете расслабиться.

Настороженно смотрю на него, но мужчина только улыбается краешком губ. Я поражаюсь тому, как он потрясающе выглядит в темном костюме, без больничного официоза, без микрофона, без чужих взглядов, без роли главного врача, которую он не просто примерил себя, а кажется вжился в нее. Рубашка мужчины расстегнута на одну пуговицу, галстука нет, волосы чуть растрепались после ветра, а в серых глазах появилось что-то живое, почти мальчишеское, отчего мне становится не по себе.

— Надеюсь, это не ресторан, где нужно будет делать вид, что я в состоянии поддерживать светскую беседу.

— Нет, — спокойно отвечает он. — Это боулинг.

Замираю.

Сначала думаю, что ослышалась. Потом на ум приходит мысль, что мужчина шутит. В итоге я смотрю на лицо Андрея Викторовича и понимаю: не шутит. Совсем.

— Боулинг? — переспрашиваю, когда мы выходим на улицу и холодный воздух тут же касается лица, волос, открытых плеч. — Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Андрей Викторович, мне не пятнадцать лет.

— Я заметил, — отвечает он так невозмутимо, что я даже не сразу понимаю, как именно на это реагировать. — Но взрослым людям тоже иногда полезно сбрасывать напряжение. Особенно тем, кто привык держать лицо так, будто от этого зависит судьба государства.

Хочется возмутиться. Сказать, что я не держу лицо, а просто умею контролировать себя, потому что иначе жизнь давно бы меня раздавила. Хочется напомнить, что я не какая-то нервная девочка, которой нужно покидать шары, чтобы забыть о проблемах. Но вместо этого вдруг замолкаю. Потому что в глубине души понимаю — Андрей Викторович прав. Именно это раздражает сильнее всего.

До боулинга мы доезжаем быстро. Я всю дорогу смотрю в окно, на размытые огни города, на редких прохожих, а сама ловлю себя на том, что впервые за весь день думаю не о Кристине. Не о Льве. Не о костном мозге, не о болезни, не о том, как моя жизнь снова попыталась перевернуться вверх дном. Думаю о том, что еду на свидание. Настоящее. С мужчиной. И от этой мысли внутри становится одновременно смешно, страшно и как-то совершенно неправильно.

— Приехали, — говорит Андрей Викторович, останавливая машину возле яркой вывески.

Смотрю на здание, где за стеклянными дверями мигает свет, слышится музыка и мелькают люди, потом перевожу взгляд на свои туфли на тонкой шпильке, на длинное темно-синее платье, которое я выбирала для благотворительного вечера, а не для того, чтобы катать шары по дорожке, и невольно усмехаюсь.

— Я одета неподходяще.

— Вы одеты прекрасно.

Сердце почему-то сбивается.

Глупо. Очень глупо.

Я взрослая женщина, мне тридцать пять лет, за плечами развод, предательство, болезнь, реанимация и собственная фирма, но от обычного мужского комплимента вдруг становится жарко в щеках, словно я снова та самая девчонка в книжном, которая когда-то поверила мужчине только потому, что он красиво на нее посмотрел.

Нет.

Нельзя.

— Комплименты на меня не действуют, — говорю сухо, выходя из машины.

— Запомню, — отвечает Андрей Викторович, обходя автомобиль и открывая передо мной дверь в помещение. — Но это не значит, что перестану говорить правду.

Внутри оказывается шумно, тепло и неожиданно живо. Музыка играет негромко, по дорожкам с грохотом катятся шары, где-то смеются подростки, у соседнего столика компания взрослых мужчин спорит, кто следующий бросает, пахнет пиццей, кофе и сладким сиропом. Все это настолько не похоже ни на больницу, ни на мой офис, ни на благотворительный вечер, что я на несколько секунд теряюсь.

Стою посреди этого яркого, немного нелепого пространства и чувствую себя человеком, которого внезапно выдернули из привычной клетки.

Андрей Викторович тем временем спокойно подходит к стойке, что-то говорит администратору, оформляет дорожку и возвращается ко мне с парой смешных бело-синих ботинок.

— Сбросьте туфли.

— Что?

— Туфли, Алла Сергеевна. На дорожку в них нельзя. Да и вам будет удобнее. Вам принесут специальные тапочки.

Опускаю взгляд на свои туфли. Черные, красивые, дорогие, с тонкими ремешками вокруг щиколотки. В них я чувствовала себя собранной, строгой, защищенной. В них можно стоять на сцене, произносить речь, принимать благодарности, держать дистанцию и не позволять никому подойти слишком близко. А в этих смешных ботинках… в них я буду выглядеть обычной.

Не Аллой Сергеевной.

Не спонсором.

Не руководителем фирмы.

Просто женщиной, которая пришла в боулинг с мужчиной.

Почему-то именно это пугает сильнее всего.

— Вы слишком серьезно смотрите на обувь, — замечает Андрей Викторович.

— Я вообще ко многому отношусь серьезно.

— Заметил. Поэтому сегодня будем лечить.

— Вы же больше не мой врач.

— Сегодня — нет. Сегодня я мужчина, который пригласил вас на свидание.

Воздух будто густеет. Резко отвожу взгляд, присаживаюсь на диванчик у дорожки и начинаю расстегивать ремешок на туфле. Пальцы вдруг становятся непослушными, ремешок не поддается, а Андрей Викторович, как назло, стоит рядом и молчит. Не помогает, не торопит, не отпускает шуточек. Просто ждет, пока я сама справлюсь.

И это почему-то действует сильнее, чем если бы он наклонился и начал расстегивать мои туфли сам.

Снимаю одну. Потом вторую. Ступни тут же почти болезненно расслабляются, щиколотки ноют от облегчения, и я понимаю, насколько устала за этот бесконечный день. Надеваю принесенные им ботинки, завязываю шнурки и поднимаюсь. Платье мягко скользит по ногам, открытая спина чувствует прохладный воздух, волосы касаются плеч, а Андрей Викторович смотрит на меня так, будто я не в нелепой обуви стою посреди боулинга, а сошла с обложки какого-то журнала.

— Не смотрите так, — произношу резче, чем хотела.

— Как?

— Будто…

Замолкаю.

“Будто я вам нравлюсь”, — проносится у меня в голове.

Вот только сказать это вслух не могу.

Мужчина чуть прищуривается, но не заставляет меня продолжать.

— Пойдемте, — говорит вместо этого. — Буду учить вас играть.