Одна секунда. Один удар сердца. Один вдох.

Колеблюсь всего секунду, а в следующую — произношу, даже не оборачиваясь:

— Меня это не касается. Если отдашь Богу душу — это твои проблемы.

Захожу в кабинет и плотно закрываю за собой дверь.

Здесь все как обычно: стены цвета слоновой кости, большой письменный стол из темного дерева — массивный, тяжелый, с медными ручками на ящиках, на столе — ноутбук, стопка документов, два органайзера с ручками, чашка с остывшим чаем. Бардака не, но и стерильности тоже не наблюдается. Живой рабочий процесс.

Кресло из черной кожи, стеллаж с образцами тканей, обоев, напольных покрытий, на подоконнике — фикус, который я поливаю сама каждое утро, и он вырос почти до потолка, а напротив серый, мягкий диван для клиентов, создают атмосферу элегантности, строгости и вкуса.

Раньше это пространство меня успокаивало. Я заходила в своей кабинет — и мир вставал вставал обратно с головы на ноги. Проблемы исчезали. Тревога отступала. Оставалась только работа. Только цифры, только эскизы, только клиенты. Ничего личного.

Сейчас ничего подобного не чувствую. У меня внутри все словно замерло, остановилось.

Мне становится холодно, хотя в кабинете тепло, батареи работают отлично… так холодно, что я начинаю дрожать.

Каждая клеточка моего тела содрогается, зубы стучат, руки трясутся. Сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладони, больно, но даже не самые приятные ощущения не помогают прийти в себя. Ноги подкашиваются, я кое-как добираюсь до кресла, падаю в него, сжимаю подлокотники.

Слезы… слезы, которых я давно не лила, возвращаются.

Подступают к глазам. Жгут. Щиплют.

Нет. Нет. Нет… Я не буду плакать из-за нее. Не буду.

Но слезы все равно душат.

Чтобы бы как-то отвлечься, открываю ноутбук. На приглушенные крики за дверью не обращаю внимания, Лена сама разберется. Захожу в почту. Отвечаю на несколько писем — механически, не вникая в смысл. Крики стихают, похоже, у моей помощницы получилось выставить мою взбесившуюся племянницу. Нужно будет Лене за работу во вредных условиях премию выписать.

Открываю эскизы для Дмитрия. Смотрю на серые стены, на расстановку мебели, на цветовые решения. Ничего не вижу. Перед глазами стоит лицо Кристины.

Пытаюсь позвонить поставщику материалов. Набираю номер, слушаю гудки, даже не понимаю, кому звоню. Бросаю трубку, не дождавшись ответа.

Пытаюсь работать. Изо всех сил заставляю себя хоть чем-то заниматься. Отвлекаюсь на цифры, на сметы, на договоры.

Но все равно все время возвращаюсь к фразе, которая словно на повторе звучит у меня в голове:

“Я умру. Это будет на твоей совести”.

Слова Кристины зудят в голове, как долбанная заноза.

Встаю и начинаю расхаживать по кабинету. От окна к двери, от двери к окну. Десять шагов туда, десять обратно.

Думаю.

Черт бы побрал Кристину.

Что с ней не так? Почему она выглядит хуже, чем три года назад? Почему плачет по-настоящему? Почему говорит про смерть?

Неужели карма ее настигла? Неужели Лев оказался не таким прекрасным принцем, как она думала? Неужели их семейная жизнь — не сахар?

Или с моей племянницей что-то другое? Она заболела? Или у нее проблемы с деньгами? Или… может, что-то с их со Львом ребенком не так?

Да неважно!

Помогать я этой семейке все равно не собираюсь. Никаким образом.

Ни деньгами. Ни советом. Ни временем. Ни присутствием. Ни прощением.

Пусть сами разбираются со своей жизнью или… смертью!

Я не спасатель и не ангел-хранитель. И уже давно не тетя Аля, которая все простит и поможет.

Мои “родственнички” выбрали свою дорогу. Я — свою. И больше наги пути никогда не пересекутся.

Стоит мне принять окончательное решение, становится чуть легче. Холод внутри не уходит, но дрожь прекращается. Слезы отступают. Руки перестают трястись.

И я хотя бы могу работать, чем собственно и занимаюсь.

День пролетает незаметно.

Звонки, письма, встречи. Договариваюсь с одним поставщиком, спорю с другим, успокаиваю третьего. Смотрю эскизы, правлю сметы, подписываю договора.

К пяти часам у меня голова идет кругом, но это приятное головокружение.

В шесть вечера в дверь тихо стучатся.

— Войдите, — говорю, не поднимая головы от бумаг.

Лена тут же открывает дверь и переступает порог. На ней больше нет пиджака, одна блузка, а еще через плечо надета сумка. Моментально соображаю, что она собирается домой.

— Алла Сергеевна, — робко произносит девушка. — Хочу напомнить, что на вечер у вас запланирована… очень важная встреча.

Поднимаю голову. Непонимающе смотрю на нее.

Лена мнется, теребит ремешок сумки.

— В смысле? — кажется, я так глубоко погрузилась в работу, что перестаю воспринимать реальность.

— Вы хотели посетить благотворительный вечер в больнице и сами внесли запись в календарь.

Точно.

Благотворительный вечер.

Совсем забыла.

— Спасибо, что напомнила, — улыбаюсь помощницк, вставая из-за стола. — Иди домой, Лена. Уже поздно. Скорее всего, муж и дочка тебя уже заждались.

— Вы уверены? Может, я с вами?

— Уверена. Справлюсь.

Лена кивает, желает хорошего вечера и выходит. Я же остаюсь одна, но ненадолго. Уже через несколько секунд вызываю такси, чтобы успеть заехать домой и переодеться.

По дороге думаю о работе — о Дмитрие, о его проекте, о том, какие варианты ему отправить; о другом клиенте, который тянет с оплатой; о третьем, который хочет внести срочные изменения в проект.

Хорошо, что есть работа. Хорошо, что есть мысли, которые отвлекают от всего, что произошло сегодня и едва не выбило меня из колеи. Хорошо, что я могу загрузить себя так, что ни на что другое не остается ни времени, ни сил.

Дома переодеваюсь в темно-синее, длинное, с открытой спиной платье. Оно сидит идеально. Подчеркивает талию, скрывает то, что нужно скрыть, открывает то, что можно открыть.

Макияж делаю не слишком яркий, но и не бледный. Волосы оставляю распушенными, они едва касаются плеч и блестят в свете лампы.

Смотрю на себя в зеркало.

Выгляжу… неплохо. Даже хорошо.

Три года назад я лежала в больнице и думала, что умираю. Два года назад открывала фирму и боялась, что прогорю. Год назад впервые пошла на благотворительный вечер как гость.

Сегодня же я стала той, кем всегда хотела быть.

Меня знают. Меня уважают. Меня благодарят.

Я довольна собой.

Да, довольна.

И никто не сможет мою устоявшуюся жизнь — даже нерадивые родственнички.

Выхожу из дома. Такси уже ждет.

Еду в больницу, в которой была пациентом три года назад — клинический центр нефрологии и трансплантологии. Каждый год здесь проводят благотворительный вечер. Собирают деньги на исследования, на оборудование, на помощь тем, у кого такие же проблемы, как у меня: тем, у кого отказали органы, тем, кто ждет пересадки, тем, кто борется за жизнь.

Я прихожу сюда каждый год. Жертвую деньги. Общаюсь с врачами. Улыбаюсь. Делаю вид, что меня здесь ничего не триггерит.

Конечно же, вру всем вокруг и самой себе в том числе.

Такси подвозит меня к главному входу. Расплачиваюсь, выхожу, поднимаюсь по широким ступеням. Внутри меня встречает просторный холл, в котором светло, чисто, пахнет лекарствами и почему-то кофе, а еще волонтеры. Они-то и провожают меня до лифта.

Поднимаюсь на четвертый этаж, где находится большой конференц-зал. Обычно здесь проходят врачебные консилиумы, лекции, семинары. Сегодня зал переоборудовали для благотворительного вечера.

Обычные белые стены украсили живыми цветами — розами, орхидеями, гортензиями. Кое-где установили композиции из свечей и зелени. Столы переставили к стенам, накрыли белыми скатертями и наполнили едой — все для того, чтобы гости могли насладиться фуршетом.

Людей оказывается довольно много.

Замечаю врачей в дорогих костюмах, а не в белых халатах, представителей фармацевтических компаний, бизнесменов, местных знаменитостей. Все сильные мира сего собрались здесь сегодня, чтобы поддержать тех, кто слаб.

Улыбаюсь и иду вперед.

— Алла Сергеевна! — меня замечают сразу.

Кто-то машет рукой, кто-то подходит знакомиться, кто-то просто улыбается издалека.

Обмениваюсь приветствиями. Жму руки. Говорю дежурные фразы: “Спасибо, что пришли”, “Замечательный вечер”, “Я тоже рада вас видеть”.

Кружу по залу. Останавливаюсь чуть ли не у каждой компании людей, со всеми здороваюсь, обмениваюсь парой слов.

В итоге нахожу того, кого искала — главного врача.

Андрей Викторович — доктор, который вытащил меня с того света три года назад. Именно он то и дело повторял: “Вы сильная, Алла Сергеевна. Вы справитесь”. Я поверила ему, наверное поэтому до сих пор здесь. Поэтому безмерно благодарна этому мужчине.

Подхожу к нему.

Он улыбается — тепло, по-человечески. Протягивает руку. Я пожимаю его большую, надежную, горячую ладонь.

Мужчине давно за сорок, но выглядит он действительно потрясающе. Темноволосый, подтянутый, широкоплечий, а как его красит костюм — не передать словами.

— Алла Сергеевна, — произносит Андрей Викторович с легкой хрипотцой в голосе. — Рад вас видеть. Вы прекрасно выглядите.

— Спасибо, Андрей Викторович. Вы тоже.

Между нами что-то мелькает. Что-то теплое, живое, настоящее, что-то, что могло бы перерасти в нечто большее, если бы я позволила. Но я не позволяю.

Отвожу взгляд первой. Отступаю на шаг. Перевожу разговор в деловое русло — спрашиваю: как прошел год, сколько удалось собрать за прошлый вечер, на что потратили деньги, какие планы на следующий отчетный период.

Андрей Викторович отвечает спокойно, профессионально, при этом улыбается и смотрит на меня. Я чувствую его взгляд на себе — внимательный, заботливый, — но не позволяю себе на этом концентрировать.

Вечер идет своим чередом.

Выступления, тосты, музыка. Собирают деньги. Объявляют суммы. Все аплодируют, улыбаются, радуются.

Я участвую во всем этом механически. Улыбаюсь, жму руки, говорю правильные слова. Но мысли находятся где-то далеко. За стеной больницы. В моем офисе. На том самом месте, где сегодня днем сидела на полу Кристина и кричала, что умрет.

Андрей Викторович поднимается на сцену. Берет микрофон и говорит несколько слов о важности благотворительности, о том, сколько жизней удалось спасти благодаря таким вечерам, а потом… речь заходит обо мне.

— Я хочу представить вам человека, который последние три года является главным спонсором нашего центра, — произносит мужчина глядя мне в глаза, — человека, который не понаслышке знает, что такое борьба за жизнь, человека, который прошел через отказ органов, через страх смерти и вышел победителем. Алла Сергеевна, пожалуйста.

Улыбаюсь всем и иду на сцену.

В микрофон произношу короткую речь о том, как важно помогать тем, кто болен, что каждый может спасти чью-то жизнь и что я делаю все, что делаю, не ради славы, а потому что знаю каково это, когда твоя жизнь висит на волоске.

Получаю аплодисменты и спускаюсь со сцены. Андрей Викторович снова пожимает мне руку. Держит ее слишком долго, передавая мне свое тепло, после чего тихо добавляет:

— Вы замечательная, Алла Сергеевна. Я восхищаюсь вами.

Отвожу взгляд.

— Спасибо, — отвечаю сухо.

Хочу куда-нибудь уйти, исчезнуть, оказаться как можно дальше от мужчины, но не успеваю даже с места сдвинуться, как сзади раздается слишком хорошо знакомый голос… тот самый голос, который я слышала сегодня у себя в офисе:

— Всем-то наша Алла Сергеевна подряд помогает, а свою семью она готова на плаху отправить. Поэтому не нужно из моей тетушки делать ангела, ведь она еще та… стерва.