После возвращения Веры дети будто выдохнули.

Даже Матвей.

Он, конечно, не кинулся обниматься и не начал снова разговаривать со мной по-человечески, но в нём исчезла та особая натянутость, которая последние недели делала его похожим на человека, постоянно готового к удару. А Глеб вообще пришёл в такое возбуждение, будто мать не из командировки вернулась, а с Луны, и теперь должна срочно восполнить ему все пропущенные сказки, макароны и поцелуи в макушку.

Я видел это — и радовался.

И ревновал.

Нелепо, глупо, стыдно, но да. Потому что у Веры было то, чего не было ни у меня, ни у Лизы, ни у кого вообще: дети рядом с ней мгновенно становились собой. Без оглядки. Без внутренней защиты. Даже в усталости, даже в ссорах, даже в слезах.

Дом вокруг неё собирался.

А вокруг меня в последнее время всё только трещало.

Лиза становилась всё тяжелее. Физически — живот уже был огромный, походка осторожная, медленная. Эмоционально — тоже. Она то цеплялась за меня, то отталкивала. То просила просто посидеть рядом, положив руку ей на живот, пока ребёнок шевелится, то смотрела с таким выражением, будто я уже предал её наперёд.

И, если честно, где-то глубоко я понимал: возможно, так и есть.

Потому что любовь — или то, что я за неё принимал, — не выдержала столкновения с реальностью. А реальность в виде ночных подъёмов, чужих детей, ревности, моей тоски по бывшему дому и её постоянного страха оказалась куда тяжелее тайных встреч и красивых слов.

Мы не были семьёй.

Мы были последствиями.

Это понимание сидело во мне занозой, и от него хотелось выть.

В ту неделю Глеб простыл.

Ничего серьёзного: насморк, красное горло, капризы. Но ночью температура поднялась выше тридцати восьми, и я повёз его к Вере, потому что по графику он должен был быть у меня, а по совести — у матери.

Она открыла дверь почти мгновенно, будто не спала вовсе.

В старой футболке, с убранными кое-как волосами, босая. Лицо без косметики, бледное от недосыпа, но глаза сразу острые, собранные, живые. Увидела сына у меня на руках — и в ту же секунду изменилась вся. Не женщина, не бывшая жена, не обиженная, не раненая. Мать.

— Давно? — спросила, уже отступая, чтобы нас впустить.

— Час назад поднялась. Дал жаропонижающее двадцать минут назад.

— Сколько?

— Тридцать восемь и три.

— Кашель?

— Немного.

— Горло смотрел?

— Красное.

Она кивнула, не теряя ни секунды.

— Разувайся и проходи в кухню. Глеб, зайчик, сейчас посмотрим.

Он прижался ко мне горячий, сонный, вялый, но, услышав мать, сразу потянулся к ней.

И я опять почувствовал этот глупый, почти детский укол. Не ревности даже. Понимания, насколько органично она там, где я всё время сбиваюсь.

Вера забрала сына, приложила губы к его лбу, что-то тихо сказала на ухо. Потом, уже уложив на диван, быстро, уверенно начала проверять: температура, горло, нос, лекарства.

Я стоял рядом бесполезный.

Она не упрекала. Ни одним словом. Но сама разница между нами в эту минуту была хуже любого упрёка.

— Останешься, пока не спадёт? — спросила, не глядя на меня.

— Конечно.

— Хорошо. Тогда принеси из коридора мой серый плед.

Я принёс.

Мы сидели на кухне почти до утра. Глеб то спал, то просыпался, звал маму, пил воду, снова засыпал. Жар спал понемногу. Чайник щёлкал, за окном шуршал редкий дождь, Арчи лежал у дивана караульной тушей, Матвей один раз спустился в пять утра, мрачно посмотрел на меня, убедился, что брат дышит, и ушёл обратно.

И всё это было таким мучительно знакомым, что в какой-то момент меня почти физически затошнило от тоски.

Когда дети болеют, люди сбрасывают почти все социальные маски. Остаётся только суть. И наша суть когда-то была вот в этом: двое не спят, дежурят по очереди, спорят, кому идти за водой, шепчут, чтобы не разбудить старшего, и чувствуют себя одной командой.

А теперь команда развалилась.

К шести утра Глеб уснул крепко, температура пошла вниз. Вера поставила кружку с остывшим чаем на стол и наконец села напротив меня.

— Спасибо, что привёз сразу, — сказала тихо.

Я посмотрел на неё.

— Ты думала, я стал бы геройствовать?

— Не знаю, Андрей. Я в последнее время про тебя много чего нового узнала.

Справедливо.

Я кивнул.

— Лиза как? — спросила она неожиданно.

Я моргнул.

— Нормально.

— Срок уже большой?

— Да.

Вера потёрла переносицу.

— Спит хоть иногда?

— Через раз. Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами.

— Потому что помню. Когда ребёнок внутри уже большой, а воздуха тебе мало, нормальный сон становится чем-то из прежней жизни.

Я молчал.

Потом зачем-то сказал:

— Ты была красивой беременной.

Она подняла глаза резко.

Вот дурак.

Зачем.

Зачем я это сказал.

Но было поздно.

— А сейчас, видимо, нет? — спросила она очень спокойно.

— Я не это имел в виду.

— Знаю. Но лучше бы ты вообще ничего не имел в виду.

Я закрыл лицо ладонями на секунду.

— Прости.

— Не надо, — отрезала она. — Не сейчас.

Мы замолчали.

Дождь за окном усилился. Где-то наверху скрипнула кровать Матвея. Глеб сопел под пледом, уже прохладнее.

И вот в этой тишине, рядом с остывшим чаем, бывшей женой, спящим сыном и собственной бессмысленной тоской, я вдруг понял, насколько по-настоящему одинок.

Потому что дом, куда меня тянет, уже не мой.

А дом, в котором я сплю, так и не стал своим.