Гордей в тот год еще не исчез окончательно.

Иногда всплывал в новостях.

Иногда — в судах.

Иногда — в сухих сообщениях по дочерям.

Но он перестал быть центром.

И это было, возможно, самым большим счастьем из всех возможных.

Поля уже могла рассказывать о выходных без страха, где папа, где мама, кто когда приедет.

Тася перестала вздрагивать на звонок телефона.

Мира однажды сказала мне:

— Знаешь, я впервые думаю о будущем не как о том, от чего надо защищаться.

И я поняла:

вот оно.

Все не зря.

В один из октябрьских вечеров мы с Даниилом сидели на террасе лесного дома.

Деревья уже желтели.

Воздух пах холодом и листьями.

Девочки спали наверху после длинного дня.

Тишина была той самой — без страха.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросил он.

Я долго смотрела в темноту сада.

Потом сказала:

— О том, что когда-то думала: если мужчина хочет сына сильнее, чем способен любить то, что у него уже есть, — значит, проблема во мне. В моем теле. В моих девочках. В нашей недостаточности.

А теперь понимаю: проблема всегда была в его голоде. Не в нас.

Даниил молчал.

Потом взял мою руку.

— И это очень дорогой вывод, — сказал он.

— Да.

— Но твой.

Я повернулась к нему.

— И мой.

Он улыбнулся.

Тихо.

Без торжества.

— Тогда, может, на этом и строить дальше?

— Что именно?

— Все.

Я смотрела на него.

На лицо мужчины, который пришел в мою жизнь не белым конем, а через стройку, ярость, сестру, ночные звонки и правду.

И поняла, что именно поэтому верю больше.

Не потому что он идеален.

А потому что рядом с ним мне не нужно быть меньше, чтобы меня любили.

— Да, — сказала я. — На этом.

--