Медиа-атака началась с анонимного телеграм-канала.

Не городского официального ресурса.

Не газеты.

Не статьи с фамилией.

С гнусной сливашки, где “инсайдеры администрации” любили поднимать полугрязь про депутатов, жен чиновников, тендеры и любовниц, не всегда добираясь до правды, но почти всегда цепляя достаточно, чтобы отравить воздух.

Заголовок был осторожный:

“У влиятельного городского чиновника семейный скандал? Говорят, супруга врача устроила разборки в роддоме и теперь имеет проблемы с психикой и работой.”

Я читала это в телефоне на кухне и чувствовала, как по телу идет не жар, а холод.

Без имени.

Без фамилии.

Но с такими деталями, что в нашем городе любой желающий сложит пазл за пять минут.

Дальше было еще хуже:

намеки на эмоциональную нестабильность,

на “избыточную ревность”,

на “сложности с контролем веса и поведения после третьих родов”,

на то, что “дети находятся в психологически тяжелой обстановке”.

Вот оно.

Он действительно запускал меня в публичное пространство как плохую мать и истеричку.

Не прямо.

Умно.

Сливом.

Так, чтобы потом отмыться было почти невозможнее, чем доказать авторство.

Я долго сидела неподвижно.

Пока Мира не положила руку на мой телефон и не забрала его.

— Не читай вслух, — сказала она.

Я подняла на нее глаза.

— Ты уже видела?

— Мне скинули.

Конечно.

Школа.

Чаты.

Суки.

Мир слишком быстро переваривает женскую катастрофу в развлечение.

— Прости, — сказала я вдруг.

Мира нахмурилась.

— За что?

— За то, что вам приходится жить в этом.

Она посмотрела так, что я снова увидела в ней не девочку, а будущую женщину.

Может быть, уже даже более трезвую, чем была я в ее возрасте.

— Это не ты сделала, — сказала она.

Простая фраза.

Но мне от нее захотелось плакать сильнее, чем от всего мерзкого текста в канале.

Я переслала публикацию Олегу Викторовичу.

Потом — Илье.

Да, после всей правды про него я все равно продолжала пересылать ему главное.

Это было новой формой честности: признавать, что доверие ранено, но функциональная опора все равно существует.

Олег Викторович отписался сухо:

Фиксируем. Не реагировать публично.

Илья позвонил.

— Вы это видели? — спросил сразу.

— Да.

— Не читайте комментарии.

— Уже поздно.

— Тогда не читайте дальше.

Я устало прикрыла глаза.

— Илья, иногда мне кажется, что вся моя жизнь сейчас состоит из указаний, что не делать, чтобы выжить.

— А вам больше нравится импровизация рядом с Волком?

Он специально использовал это имя так, как его называли свои.

Без почтения.

Без боязни.

И это почему-то чуть выпрямило мне спину.

— Нет, — сказала я.

— Тогда слушайте дальше. Публично молчим. Детям — минимальный доступ к этому дерьму. Я постараюсь выяснить, кто вбросил.

— Ты и правда можешь?

Пауза.

— Могу попытаться.

Я горько усмехнулась.

— У вас у всех очень любимое слово — попытаться.

— Потому что люди, которые обещают гарантии там, где идет грязная борьба, обычно врут.

Это была правда.

И именно поэтому я опять на него не злилась.

Хотя хотела.

Позже тем же вечером пришло сообщение от Гордея.

Интернет — грязное место. Ты должна понимать, что публичные скандалы туда быстро текут. Еще можно все свернуть.

Я смотрела на эти слова и думала:

вот до какой степени нужно быть испорченным, чтобы слить о матери своих детей грязь в полуподпольный канал, а потом прийти с видом мужчины, предлагающего ей спасение от интернета.

Я не ответила.

Потому что впервые поняла:

он уже не просто борется за контроль.

Он мстит за потерю власти надо мной.

--