Прошла неделя. Тимур появлялся в мастерской ровно в четыре часа, иногда даже на десять минут раньше, хотя ни за что бы в этом не признался. Он все еще прятал глаза под челкой и огрызался по привычке, но в его движениях уже не было той отчаянной, загнанной злости.

Сегодня Марк доверил ему шуруповерт.

Лена сидела в углу на перевернутом ящике из-под крепежа, наблюдая, как Марк объясняет парню, как правильно зенковать отверстия, чтобы шляпка самореза уходила вровень с деревом.

— Не дави на курок сразу до упора, — терпеливо говорил Марк, стоя за плечом подростка. — Чувствуй сцепление. Как только саморез ушел — отпускай. Иначе сорвешь шлиц, и доска пойдет в брак. Дерево не прощает суеты, Тимур.

Тимур кивнул, сжав губы от сосредоточенности. Он навел биту на разметку и нажал на курок. Шуруповерт звонко взвизгнул, саморез ушел в дуб идеально. Парень выдохнул и искоса глянул на Марка, ожидая оценки.

— Нормально, — коротко бросил Марк, стирая пыль с верстака. — Следующий.

Лена улыбнулась, пряча лицо за кружкой с чаем. Марк был скуп на похвалу, но это «нормально» в его лексике стоило дороже любых восторженных эпитетов.

Она посмотрела на часы. Было половина шестого. Снаружи уже сгустились сумерки, а в мастерской, несмотря на работающую буржуйку, становилось прохладно. Лена встала, стряхивая опилки с джинсов.

— Я поехала в «Маяк», закрою смену и привезу нам ужин, — сказала она, подходя к Марку и касаясь его плеча. — Оля сегодня пекла фокаччу с розмарином. Тимур, ты с нами?

Подросток вздрогнул, словно его застали врасплох. Он быстро отвел взгляд, пряча руки в карманы.

— Я не голодный, — буркнул он, глядя в пол. — Мне домой надо.

Лена посмотрела на его выступающие ключицы, на тонкие запястья, торчащие из рукавов, и на темные круги под глазами. Он был не просто голодный. Он был истощенный.

— Домой — это куда? — тихо спросила она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало жалости, которую подростки этого возраста чувствовали за версту и ненавидели.

Тимур дернул плечом. — Туда, где живут. Мать опять в ночь ушла, ключи у соседей оставила. Сестренка одна сидит.

Лена и Марк переглянулись. Это была первая трещина в его броне. До этого он о семье не распространялся.

— Сколько сестренке? — спросил Марк, не отрываясь от сортировки саморезов.

— Семь, — неохотно ответил Тимур. — Алиса. Она в первом классе.

Марк кивнул, словно получил важную техническую информацию. Он подошел к своему рюкзаку, лежавшему в углу, и достал оттуда сверток в плотной бумаге.

— Слушай, Тимур, — сказал он ровным тоном. — У меня тут проблема. Оля дала мне этот хлеб, сказала, что он черствеет, если его не съесть за день. А я столько не съем. Лена тоже. Если мы его выбросим, Оля обидится и перестанет мне давать кофе по утрам. Выручай. Забери сестренке. Скажешь, это плата за то, что ты сегодня не сорвал ни одного шлица.

Тимур замер. Он смотрел на сверток, от которого шел густой, дурманящий аромат свежего хлеба, чеснока и трав. Его кадык дернулся, когда он сглотнул. Он понимал, что Марк врет. Хлеб был свежим, теплым, явно купленным или испеченным специально. Но это была ложь во спасение, которая не унижала его гордость.

Парень медленно протянул руку и взял сверток.

— Спасибо, — хрипло выдавил он, не поднимая глаз. — Я... я завтра приду. Доски дошкурю.

— Жду в четыре, — кивнул Марк.

Дверь за Тимуром закрылась. В мастерской повисла тишина, нарушаемая только треском дров в печи.

Лена подошла к Марку и положила голову ему на плечо.

— Ты ведь не собирался его выбрасывать, — тихо сказала она.

— Плотник всегда имеет запасной материал, — усмехнулся Марк, обнимая ее за талию. — А у пацана глаза голодные. Не те, что хотят есть. А те, что хотят, чтобы о нем кто-то помнил.

Лена закрыла глаза, вдыхая запах его кожи. В груди разливалось странное, щемящее тепло. Она вдруг с пугающей ясностью поняла, что этот мальчишка в вытянутом свитере, несущий через лес теплый хлеб для маленькой сестры, каким-то необъяснимым образом стал частью их с Марком мира.

И эта мысль почему-то совсем ее не испугала.