Не знаю, о чем разговаривала Люда с моим зверем, но когда дракон вернул мне контроль, я увидел, что она сидит на краю постели, поправляя сбившуюся юбку и … улыбается.

Причем улыбается так светло и безмятежно, будто и вовсе не разговаривала с моим зверем — с этой ядовитой, колючей, вечно недовольной половиной моей души, которую я сам боялся лишний раз потревожить.

Я знал, как мой дракон остр на язык. Знал, как он умеет ранить словом, как больно кусает фразами, подбирая самые уязвимые места.

Поэтому я готовился увидеть Люду в слезах, растерянной, уничтоженной после его нападок и их разговора. Я уже мысленно прокручивал, как буду ее утешать, извиняться, объяснять, что он не всегда такой, что в глубине души он…

Но она улыбалась.

Я запнулся на полуслове, чувствуя, как все мои заготовки рассыпаются в прах.

— И… как прошел разговор? — выдавил я, с трудом ворочая языком.

Людмила пожала плечами — легко, беззаботно. Улыбнулась еще шире и сказала:

— У тебя замечательный зверь.

Я замер.

Замечательный зверь?! Мой дракон?!

Я мысленно провалился внутрь себя, туда, где обычно ощущал присутствие дракона — вечно ворчащего и недовольного, злого, как баба, которая долго без мужика. Но там было… пусто. Тишина. Только легкое, теплое покалывание, похожее на сытое урчание.

— Зверь? — позвал я мысленно. — Ты где? Что она тебе сказала? Что между вами произошло?

Но он молчал.

Я никогда не слышал, чтобы мой дракон молчал. Даже когда спал, он ворчал во сне. А сейчас — ни звука. Будто его и не было.

Странно.

Я бы даже сказал, очень странно.

А Людмила тем временем продолжала что-то мило болтать, поправляя волосы и поглядывая на меня с хитринкой в глазах. Я успел различить только обрывок фразы:

— …он даже дал почесать ему холку. Представляешь? Сам подставил шею, как ручной кот. Я, говорит, люблю, когда за ушком чешут. Ну я и почесала.

— ЧТО?!

Я, кажется, даже подпрыгнул на месте.

— Мы говорим про одного и того же зверя?! — мой голос сорвался на грубый фальцет. — Про моего дракона? Про то чудовище, которое постоянно требует кого-нибудь убить или задушить?

Людмила звонко засмеялась, а потом сделала серьезное лицо:

— Он все осознал, — сказала она, отсмеявшись. — Мы поговорили с ним по душам. Я объяснила, что такое отношения между мужчиной и женщиной. Доходчиво. Он даже согласился съездить к твоей дочери и первой жене и извиниться за все. Сказал, что давно пора, но гордость не позволяла. А теперь вот… созрел.

Я продолжал таращиться на нее, на ее улыбающееся лицо, на руки, которые она спокойно сложила на коленях, и вдруг понял!

Снова мысленно провалился в себя, нащупал ту теплую, урчащую тишину, где прятался мой дракон, и спросил с сочувствием:

— Что, сильно била?

Из глубины донесся невнятный ответ. Кажется, ругательство. Но беззлобное, скорее для вида.

А потом вдруг четко и ясно:

— Не говори ерунды. Лучше давай слетаем на рынок и купим карамелизированные груши для нашей Людочки. Она их так сильно любит…

Я замер.

Людочка?!

Он назвал ее Людочкой?!

Мой дракон, который за четыре десятка лет никого не называл ласково, который даже меня редко называл по имени, назвал нашу истинную — Людочкой?

И я понял, что все... я его потерял...

Мой дракон стал ручным. И приручил его не я, а Люся — Люда.