Он еще помнил сухую колышущуюся траву до самого горизонта – Пустоши, – но воспоминание это отодвинулось, потускнело, как сон поутру.

Кажется, когда-то – минуту, год, жизнь назад? – было жарко и хотелось пить…

Теперь весь мир стал водой. Ледяной водой, от которой коченеют руки и сводит лицо.

В детстве он часто гадал, как выглядит край света. Как это, когда не останется в буквальном смысленичего, даже темноты? Разве кому-то под силу такое представить?

Может быть, именно благодаря скудости его воображения мир не закончился, когда последний из маленьких каменистых островов остался позади: просто в нем не осталось ничего, кроме серого моря, такого же серого тяжелого неба и маленькой лодки посередине. Волны встряхивали ее, и каждый раз, когда они перехлестывали через борт, иглы холода впивались в тело с новой силой.

Он греб, пока руки не уставали от весел, потом делал передышку, потом снова греб. Никаких ориентиров не было, так что не было и возможности определить, в каком направлении движется лодка, не плавает ли он кругами. Впрочем, возможно, это не имело значения. Он знал, что нужно просто плыть вперед.

В мире снов он не чувствовал голода или жажды, зато прекрасно ощущал холод и прилипшую к телу ледяную одежду. Он так замерз, что руки почти не двигались.

Так просто было проснуться. Тогда все закончилось бы. Но мама во сне сказала довериться чутью. А чутье подсказывало, что должно быть именно так.

Выдержать. Надо плыть вперед.

Потом он уже не чувствовал заледеневшего лица. Уронил весла на дно – руки не могли их удержать. Волны продолжали потихоньку толкать лодку вперед.

Ему кажется, минула целая вечность – вечность медленного болезненного умирания без возможности умереть (это ведь был сон, а во сне, наверное, не умирают). Он не знает, сколько прошло часов в том, настоящем мире. На самом деле в конце он даже не думает об этом, попросту забыл о том, что есть какой-то другой мир кроме холода, боли и этой ледяной воды на километры и километры вокруг.

«Тебе нужно пересечь это море», – сказала мать. А у него в голове крутится: нет, такого не бывает, это – ложь. Если бы даже смерть не разделила их, что бы это изменило? Разве можно дотянуться до чужого сердца? А ведь он почти поверил, когда Юкинари был еще жив, что никакого моря нет и не было никогда, что они верят в одно и то же. Но теперь видит собственными глазами это море, эту пропасть, что всегда будет лежать между тобой и другим человеком, и ему становится страшно. У каждого свой мир-внутри-сердца, свой остров. Можно сколько угодно желать сблизиться с кем-то и воображать, что преодолеваешь ради этого огромные расстояния, но на самом-то деле каждый остается на месте, и никто никогда не станет ближе друг к другу ни на шаг. Каждый человек одинок, как устрица, запертая в раковине. И надежда на то, что можно по-настоящему понять другого человека – точно такой же самообман, как мысли о пересеченном море; жестокий самообман. Вот оно, прямо перед глазами, это бескрайнее море, расстилается от одного горизонта до другого, и никому никуда не доплыть, и все, что можно сделать, – повернуть назад, вернуться на свой дурацкий остров с мертвыми чайками.

И все же слова матери внушают некую не вполне ясную ему самому надежду.

Проходит время, лодка утыкается носом в камни.

Он не сразу понимает, что произошло, не сразу вытаскивает себя из омута полузабытья. Ему стоит немалых усилий открыть глаза – каждое движение причиняет боль.

Он медленно распрямляется, поднимает голову. И видит чужой, незнакомый берег. Его мир-внутри-сердца был миром осени, одиноких северных скал и ледяного моря. А здесь царят зима и черно-белые краски. Царство смерти.

Впереди стелется белая равнина, а вдали виднеются очертания города.

Это сон Юкинари?

И могут ли вообще спать мертвые?

Он выбирается из лодки и идет вперед. Воздух – мелкие, колючие ледяные иголки – царапает горло, мешает дышать.

В городе идет снег. То есть это ему сначала кажется. Только идет он почему-то вверх, а не вниз, хотя белые хлопья так плавно кружатся в воздухе, что эта неправильность замечается не сразу.

Потом он видит, что это не снег, а пепел.

Как будто по всему городу прошел какой-то невообразимый пожар. Город похож на Синдзю, если не считать того, что все здания и предметы хрупкие и белые, и кажется, они вот-вот рассыплются в прах. Нет, не кажется: они и правда рассыпаются – медленно и неотвратимо. Легкие кусочки пепла, похожие на рыбьи чешуйки, отделяются от них и плавно взмывают к небу. Одни здания кажутся сравнительно целыми, от других остались развалины, третьи уже успели целиком обратиться в прах. Этот мир рассыпается на части прямо на глазах. Повсюду чернеют деревья без цветов и листьев, словно скрюченные пальцы, устремленные к слепому белому небу.

А в небе над городом нависают огромные перевернутые песочные часы, словно отсчитывая оставшееся миру время.

Гэрэл тихо идет по мертвому городу; под его ногами едва слышно шуршит сероватый песок – или пепел? Он знает, что это ненастоящая Синдзю, и что настоящая уже, должно быть, отстроена заново и сверкает всеми цветами радуги. И все равно у него возникает чувство, что он вернулся в уже знакомый город: в первый раз он побывал там, когда тот еще был живым, затем – когда город умирал, и вот теперь пришел навестить его в третий раз, чтобы увидеть, какой столица царства Дракона стала после смерти.

На улицах нет ни души. Животных и птиц он тоже не заметил, а если бы они и были, то смотрелись бы чужеродно в этом хрупком, призрачном пространстве. Так же чужеродно, как и сам Гэрэл – незваный гость в мире чужого одиночества.

Из-за того, что большинство зданий уже успело рассыпаться пеплом, Гэрэл не всегда узнает знакомые улицы. И лишь когда дорога выводит его к площади перед царским дворцом, он уверяется, что идет правильным путем.

От дворца остался один скелет, едва прикрытый лохмотьями плоти. Залы и коридоры просматриваются насквозь. Отыскать тронный зал не составило труда. А вот и знакомые красные ступени, ведущие к трону… нет, конечно же, не красные – ни клочка цвета нет в этом монохромном мире – белые, растрескавшиеся, полуобвалившиеся.

Юкинари сидит на троне, прикрыв лицо руками. На нем больше нет пышного императорского облачения. Он одет в черное, как и оставшийся в том мире живой мертвец. Разница в том, что одежда, волосы, все его тело припорошены серой пылью, кое-где перераставшей как будто в корочку белой извести. И почему-то здесь, в мире-внутри-сердца, Юкинари меньше ростом, чем в жизни. Сейчас он выглядит лет на двенадцать.

При звуках шагов Гэрэла он вздрагивает, но не поднимает голову и не отнимает рук от лица.

– Кто это? – спрашивает он.

– Это я, – чуть поколебавшись, отвечает Гэрэл. – Ты, наверно, ждал кого-то другого.

Он удивляется, услышав свой голос: тот стал каким-то детским, ломким. Смотрит на руки: они тоже уменьшились. Он, как и Юкинари, стал подростком здесь, в мире снов.

Юкинари молчит. Потом вздыхает и убирает руки от лица. Его будто бы покрывает белесая маска, изборожденная трещинами. Один глаз живой, темный, на месте другого зиет пустое отверстие.

– Нет. Я ждал тебя. Спасибо, что пришел.

Гэрэл хочет что-то ответить – попросить прощения? Разве может быть прощение для такой вины?

Они молчат, затем Гэрэл говорит:

– Я пришел забрать тебя отсюда.

Юкинари тихо отвечает:

– Я устал. Так устал, если бы ты только мог себе представить…

– Ты хочешь умереть по-настоящему? – догадывается Гэрэл.

Юкинари молча кивает. Задумчиво прикрывает единственный глаз – белые хрупкие ресницы ложатся на скулу.

– Всегда только этого и хотел. – В его голосе столько страдания, что Гэрэл внутренне содрогается. – Ты разве не для этого пришел?

За пазухой у Гэрэла лежит нож, который он нашел на рыболовном пирсе еще давно, в первом из отчетливых снов о мире-внутри-сердца. Может быть, нож пригодится. Он сглатывает. Нет, он пришел не для этого, но выполнит просьбу Юкинари, если он того пожелает. Убьет его во второй раз.

– Как мне убедить тебя пойти со мной? – с отчаянием спрашивает он.

– Я уже не буду таким, как раньше, – как будто невпопад замечает Юкинари.

«И ничто не будет как раньше. Я знаю. Ну и пусть».

– Мне все равно, – упрямо говорит Гэрэл.

Юкинари смотрит на него грустно и как-то виновато.

Гэрэл приготовил целую речь о том, что еще не поздно, что они начнут все сначала и по-настоящему станут друзьями, как Юкинари и хотел… Все приготовленные слова замерзают в горле. Он только и может, что выдавить:

– Неужели ты лучше останешься в этой мертвой Синдзю, чем вернешься со мной в тот мир? Здесь ведь только зима и пустота.

– Это не Синдзю, – говорит Юкинари. – Это столица моей собственной Страны Дракона, сказочной страны, которую я придумал в детстве. Настоящую Синдзю я никогда не любил. Точнее сказать – ненавидел, до тошноты, до дрожи. Дворец и город, придворных и бедняков – одинаково. Может, ты станешь презирать меня, если узнаешь правду, но я должен сказать. Гэрэл, я – дезертир, трус. Всю жизнь только и мечтал, что сбежать из реального мира в выдуманный. И когда я встретил тебя…

«В то мгновение вы были для меня залогом всего, во что я верю. Мне этого довольно…» – вспоминается Гэрэлу.

Юкинари не закончил фразу, точно ему стало неловко, но Гэрэл и так все понимает: он стал для него надеждой на уход из мира, который тот ненавидел. Ненавидел с самого детства, всем сердцем – хотя он, отчаянно храбрый, отчаянно гордый, никогда бы этого не показал. Вместо этого всегда стремился стать для всех примером для подражания и успел сделать для бедной нелюбимой страны столько, сколько большинство и не мечтает…

Закусив губу, Гэрэл достает нож, протягивает Юкинари.

– Возьми, – с трудом выговаривает он. Собственные губы в этот миг кажутся особенно заледенелыми, они вовсе не хотят размыкаться, чтобы это произнести. – Но вначале выслушай меня, хорошо?

В голове у Гэрэла звонко, как колокол, звучат мамины слова из сна: «…Золотая рожь, и мшистый осенний лес, и морской прибой, и звездное небо, и сливовый цвет. Жизнь – не кара, даже если порой кажется, что нет ничего, кроме боли и пустоты…»

Он не умел говорить так красиво, как мама, и в его устах это прозвучало бы по меньшей мере странно. Он неловко говорит:

– Знаешь… Я тоже всегда ненавидел наш мир. По крайней мере, мне так казалось. И больше всего я ненавидел Юг, свою родину. Но недавно вдруг увидел, что весной степь, покрытая ковром разноцветных колышущихся цветов, по-настоящему красива, похожа на бескрайнее море. Там такой простор – хочется дойти или доскакать до самого горизонта, а потом еще дальше, чтобы посмотреть, что там, за ним… И таких звезд, как в степи ночью, больше нигде нет: они большие-большие – вот такие, – он показывает пальцами, – и травы колышутся под ветром и так пахнут… как самое лучшее вино. Наши шаманы умеют варить из этих трав разные отвары: чтобы лечить раны, чтобы видеть и слышать то, чего нет… Но и безо всяких отваров там может примерещиться всякое. Странные звери, призраки, чудища из глины и крови, которые, по слухам, воруют детей из колыбели, а затем залезают в их кожу… У кочевников много историй про таких, я и сам их придумывал. Но раньше, ослепленный горем и ненавистью, будто не видел, как это все красиво. Только сейчас понял. Вот представь: небо, как опрокинутая чаша со звездами, горечь трав, запах конского пота, кочевники, раскачиваясь в свете костров, поют свою вечернюю молитву, стучат барабаны, звенят колокольчики, и какие-то таинственные шорохи во тьме… Ночная степь – она бесконечная, и древняя, и ласковая, и безжалостная, и… – Он машет рукой, отчаявшись объяснить необъяснимое. – Да что там говорить – показывать надо. Готов поспорить, ты никогда не видел южных степей.

– Я мало что видел, кроме дворца, – говорит Юкинари. Он берет нож, но смотрит сейчас не на него. Смотрит на Гэрэла. Задумчиво улыбается, и по сухой маске от уголков рта к ушам бегут трещины. – Ты хорошо рассказал. Мне и правда захотелось там побывать. Вообще-то в Синдзю… внастоящей Синдзю… тоже есть места, которые я хочу тебе показать. Не то чтобы их было очень много, и все же…

– Синдзю очень красивый город. В последний год я, правда, ненавидел ее, задыхался там и сходил с ума… Но именно потому, что постоянно вспоминал, какой она была… до этого, в ту самую осень.

– Я тоже вспоминал, – признается Юкинари.

Гэрэл чувствует першение в горле. То, что он собирается сказать дальше, смущало еще больше, поэтому он произносит это быстро и грубовато:

– Я всегда довольно туго соображал. Только когда тебя не стало, я вдруг увидел, что мир прекрасен. Хотя бы потому, что в нем есть такие люди, как ты. Жаль, что того человека, который мог объяснить мне эту красоту, я сам свел в могилу. Вот что я хотел сказать.

Юкинари долго смотрит на него молча – не понять, о чем думает. Один глаз – непроглядная чернота, второй – зияющая яма.

Потом произносит:

– Пожалуй, этот город в моей голове и правда очень похож на настоящую Синдзю. Ведь наши выдумки не берутся из ниоткуда. Мы лепим фантазии из кусочков, что находим в реальном мире, им – реальным миром – и надо жить…

Гэрэл все еще смотрит на нож в ладони, и голос звучит неуверенно, словно он пытается убедить в чем-то самого себя.

Только сейчас Гэрэл вспоминает, что не рассказал о самом главном.

– Есть еще кое-что. Ты был прав: мир гораздо больше, чем нам казалось, и все, о чем ты мечтал и рассказывал мне, наверняка где-то существует. Кажется, я могу ходить между мирами. Я пока не очень разобрался. Может, у меня получится и тебя отвести в какое-нибудь новое место.

Выходит как-то небрежно. Единственный глаз Юкинари удивленно распахивается.

– Перед нами десятки дверей. Мы можем выбрать любую, – торопливо, лихорадочно говорит Гэрэл. – Или можем вернуться обратно в Срединные Царства и попытаться сделать наш уродливый сломанный мир немножко лучше. Или я останусь здесь с тобой. Как захочешь.

– Останешься?.. Ты ведь сам сказал: здесь, в моем мире, одна зима и пустота, – горько отвечает Юкинари.

– Ничего, – отзывается Гэрэл, и по его лицу Юкинари, кажется, понимает, что он не врет и не храбрится.

Он тихо произносит:

– В детстве я больше всего мечтал о том, чтобы кто-нибудь пришел сюда ко мне, в мою Страну Дракона, и остался…

– А теперь? – осторожно спрашивает Гэрэл.

Юкинари какое-то время молчит, не поднимая глаз.

Потом вдруг спрашивает, как-то совсем по-детски:

– Ты правда здесь?

Гэрэл хочет что-то ответить, но горло будто сдавила чья-то жесткая рука, и он только кивает.

Юкинари прячет нож и протягивает ему руку.

– Куда ты хочешь? – спрашивает Гэрэл. – Вернемся домой? Или будем искать новые края?

– Давай вернемся – когда-нибудь. Но сначала – как ты сказал – хочется дойти до самого горизонта, а потом еще дальше, чтобы посмотреть, что там, за ним…

Лодка покачивается на воде в том же месте, где он ее оставил. Гэрэл шагает в нее и помогает зайти Юкинари. Пальцы у него ужасно хрупкие, готовые распасться от прикосновения, как потухшие угли в костре или как крылья бабочки.

А в том, другом мире его руки, должно быть, навсегда останутся слишком холодными и слишком белыми, даже если душа вернется в тело. И вряд ли он когда-нибудь улыбнется прежней удивительной улыбкой, склонив голову к плечу, и взгляд Юкинари, возможно, так и останется похожим на битое стекло. Это правда: ничто уже не будет таким, как раньше.

Но все это совершенно неважно. Потому что мир полон чудес, и нет ни островов, ни стен – только бескрайние просторы и тысячи дверей.

– Есть одно условие, – говорит Юкинари. – Ты не должен оглядываться…

Гэрэл кивает; ему не нужно оборачиваться, он и так откуда-то знает, что по мере того, как они будут удаляться от рассыпающегося пеплом города, к скорчившейся на корме лодки фигуре будут возвращаться плоть и цвета.

Лодка отталкивается от берега и неслышно скользит по серой воде.