– Этого не может быть, – тихо сказал Гэрэл. – Жизнь кочевника коротка, ты уже должен был состариться…

– Такие, как я, не стареют и не умирают. Ты думал, это просто старушечьи сказки? – усмехнулся шаман.

Гэрэл снова вспомнил мать, кое-что о ней, что приходило ему в голову и раньше, но он не особенно придавал этому значение: она совсем не менялась… Когда она погибла, была такой же юной и красивой, как при его рождении, хотя недоедание, тяжелый труд и издевательства должны были превратить ее в старуху очень рано. И он не помнил, чтобы она чем-либо болела, кроме странного помрачения разума. Раньше он думал, что помнит ее такой просто потому, что все дети видят матерей красивыми, к тому же воспоминания о ней успела припорошить пыль времени. Но он хорошо – даже слишком хорошо – помнил и другое: мужчин, всех без исключения, всегда тянуло к ней, а значит, она была поразительно красива не только в его воспоминаниях – Наран не лгал…

Вот только то, что она не могла умереть от старости или болезни, вовсе не означало бессмертие.

– Если ты веришь, что Чужие не умирают, пройди вглубь пещеры, узнаешь кое-что новое, – процедил он.

По лицу Нарана пробежала тень. Если в нем есть хоть что-то человеческое, подумал Гэрэл, то обязанность мучить и убивать себе подобных должна беспокоить его.

– Он освободился, – поняла Оэлун. – Не медли, Наран. Убей его.

– Что – вот так, без прелюдии? – попытался пошутить Гэрэл.

– Я бы хотела обставить твою смерть куда торжественнее, но нет времени. Впрочем… будет тебе прелюдия. – И она приказала Нарану: – Узнай, зачем они сюда приехали. И кто его спутник – он ведь не Чужой, но выглядит очень странно…

Гэрэл ждал удара, но яогуай просто смотрел на него. Молча.

А потом вломился в его голову.

Гэрэл явственно почувствовал внутри себя чужое присутствие – будто чьи-то грубые, жесткие пальцы копались в мозгу. Наран читал его мысли, видел его память, хуже того – стал полновластным хозяином его головы, мог дернуть за нужные ниточки и заставить Гэрэла делать буквально что угодно: танцевать, корчиться от боли, выколоть себе глаза. Наран равнодушно листал страницы его памяти и отбрасывал в сторону ненужное. Мать. Детство в Чхонджу, юность в Юйгуе. Покровительство Токхына. Служба в армии. Юкинари…

Наран нашел то, что искал, и отпустил его – отвел жуткий взгляд.

Гэрэл боролся с подступающей к горлу тошнотой и пытался унять дрожь в руках. Ему изуродовали лицо, потом сломали два пальца, а теперь еще и это – прекрасный день… Он старался не думать о том, каково ему придется, когда Наран решит намеренно причинить боль. Может быть, он, управляя волей пленников, заставляет их самих наносить себе раны. Гэрэл наконец понял, почему у Оэлун с собой нет никакого оружия и почему пленники давно потеряли всякую надежду на спасение.

– Он не солгал, сказав, что пришел не с войной, – доложил шаман, – но и всей правды не раскрыл. Ему нужно волшебство. Он ищет Чужих.

Оэлун засмеялась.

– Великие умы мыслят одинаково, да? Но ты опоздал. На Юге больше не осталось Чужих, кроме тех бесполезных обрубков, что умирают в этой пещере. И волшебства не осталось.

– И чего ты этим добилась? – сипло спросил Гэрэл. Его все еще мутило и корежило после того, как Наран покопался у него в голове.

– По крайней мере, никто другой не воспользуется их силой… Но ты просто тянешь время, – сказала Оэлун и, конечно, была права (хотя ему действительно было интересно, удалось ли ей выяснить хоть что-то полезное в результате этих бесчеловечных исследований). – Достаточно разговоров. Убей его, Наран.

Тонкие красивые пальцы Нарана схватили его за шею и дернули вверх, ставя на колени. Гэрэл был полон решимости сопротивляться, но тело отказалось слушаться, руки и ноги стали будто чужие.

А потом Гэрэлу в затылок словно ввинтился наточенный железный прут, и он закричал…

Он не знал, сколько это продолжалось – ему показалось, вечность, но, возможно, прошла всего секунда. Потом темная тень – мертвец – отделилась от противоположной стены и бросилась на шамана. Наран потерял концентрацию, его железная хватка отпустила сознание Гэрэла.

Он упал. Сил хватило только на то, чтобы отползти в сторону. Его трясло, он покорно ждал, когда его наконец-то вырвет.

Шаман и мертвец боролись, катаясь по полу. Наран пытался применить силу на Тени, но у него не получалось.

– Что… что ты за тварь такая? – вырвалось у него. – У тебя нет души, вместо нее будто колодец темный…

Гэрэл собрал все силы, что у него остались, поднялся – ноги едва держали – и сделал шаг к Оэлун. Оэлун-хатун не смотрела на него в этот момент, она в растерянности наблюдала за дракой, не понимая, что происходит – еще не верила, что ее всесильное оружие может подвести. Только благодаря ее замешательству Гэрэлу удалось приблизиться незамеченным и дотянуться здоровой рукой до висевшего у ее пояса кинжала. Он не то чтобы схватил Оэлун – скорее, рухнул на нее, придавив к полу пещеры своим весом, и прижал лезвие к шее. Оэлун дернулась и тут же испуганно замерла, когда по шее побежала струйка крови.

– Я сейчас убью твою хозяйку, Наран, – сообщил Гэрэл катавшемуся по полу клубку. По правде говоря, он не был уверен, что это сработает: если Оэлун-хатун заставляет Чужого служить себе силой, ее смерть лишь обрадует его. Но клубок остановился. Наран перестал сопротивляться и дал мертвецу заломить себе руки за спину. Он бы мог, наверное, снова протянуть невидимый железный прут к разуму Гэрэла и попытаться убить его, но слишком боялся, что тот за эту секунду все же успеет причинить вред Оэлун.

– Прости, что подвел тебя, Оэлун, – тихо сказал яогуай, и это прозвучало вовсе не как обращение к хозяйке.

И в этот момент Гэрэл понял, что Нарана привязывал к Оэлун вовсе не страх. И не ненависть к чхонджусцам, не жажда мести заставляли его служить ей. Все, что она приказывала, он делал из любви к ней. И все эти годы терзал и убивал себе подобных – из любви…

«Недолго же ты скорбела по мужу», – хотел сказать Гэрэл Оэлун, но даже после всех мерзостей, что сделала эта женщина, такое оскорбление показалось ему слишком мелочным. В глазах Нарана плескалась тревога за Оэлун, она же смотрела на него спокойно, без страха. Кому-то эта пара показалась бы смешной: прекрасный, вечно молодой яогуай и обезумевшая стареющая женщина – но Гэрэлу не показалась. На миг он даже посочувствовал Нарану, потому что ему это было понятно: если любишь – то, что бы ни делал любимый человек, даже если бы сошел с ума и задумал разрушить мир до основания, это не будет иметь ровно никакого значения, потому что без него никак…

И в то же время… Он верил – нет,знал – что любовь и почтение делают людей лучше. Пока рядом тот, кто действительно важен, человек сам хочет быть лучше, перестает ощущать себя уродом и видит перед глазами символ всего самого хорошего в жизни. Любят не просто так, любят именно за это, Гэрэл был уверен. Наверное, Наран и Оэлун стали любовниками давно, когда ханша еще не была безумна; его восхитила ее храбрость, ее сила, может быть, даже горевшее в ней пламя ненависти… Должно быть, он все еще видел ее прежней, не замечая, что от той девушки, которую полюбил когда-то, осталась лишь пустая скорлупка цикады.

Яогуай смотрел только на Оэлун, все его внимание было поглощено прижатым к ее шее кинжалом, и благодаря этому Наран не заметил шевеления за спиной, в дальнем углу пещеры.

Не слышал, как Рыжая, освобожденная от кольца в стене, все это время тихо, медленно, упорно ползла к нему.

А когда заметил – было уже поздно: она вцепилась рукой в его волосы и одежду, и ее руки вдруг вспыхнули ярко, как десяток факелов, и Наран вспыхнул тоже. Тень быстро отскочил от Нарана, огонь почти не коснулся его.

Наран пытался освободиться, но Рыжая держала крепко. Он пытался ударить ее мысленным оружием, но от боли не мог сосредоточиться; пытался сбить с себя пламя – одежда горела на нем, роняя дымные клочья, – метался от стены к стене, кричал.

А Рыжая не кричала, молча переливая в мучителя всю ненависть, что успела накопить за два года плена.

Когда Оэлун-хатун близко рассмотрела черное обгоревшее тело Нарана, ее лицо сделалось усталым и старым. Кажется, она наконец-то поняла, что надеяться не на что.

Они вышли из пещеры все вместе. Мертвец вел упирающуюся Оэлун, Гэрэл тащил Рыжую. Ей огонь не причинил вреда, хотя вся ее одежда сгорела, а тело покрыла черная копоть. Впрочем, даже без ожогов ее тело уже давно превратилось в сплошную рану, и Гэрэл чувствовал, что даже сквозь плащ, в который он завернул ее, каждое прикосновение причиняет ей боль.

Мертвец подтащил Оэлун-хатун к краю скальной площадки у входа в пещеру. Площадка хорошо просматривалась снизу. Гэрэл протрубил в рог, когда сражающиеся подняли взгляды и кочевники увидели свою ханшу плененной, а чхонджусцы Гэрэла – живым, сопротивление быстро захлебнулось.

Когда они освободили и вытащили из пещеры Оборотня, он умер. Перед этим в последний раз пришел в сознание, открыл глаза, увидел над собой вместо закопченного потолка пещеры небо.

– Солнце, – сказал он. – Солнце…

И заплакал.

Его глаза снова закрылись – теперь уже навсегда, хотя слезы все еще текли по щекам. Последняя судорога изменений пробежала по его лицу, и оно застыло – одна бровь осталась густой, вторая стала тонкой и светлой, в волосах смешались черные, рыжие, золотистые клочья…

Рыжая лежала неподалеку, тоже подставив лицо солнечным лучам, и вроде как пока не собиралась умирать.

Солдаты подвели к нему нескольких знатно одетых молодых кочевников со связанными за спиной руками: сыновья Оэлун, которые должны были унаследовать после нее власть в улусе. Их мать сидела неподалеку, тоже связанная, следя за ним черными от ненависти глазами.

– Вы знаете, кто я такой? – спросил Гэрэл.

– Вся земля Солнечной Птицы знает, кто ты такой, убийца, – выплюнул один из юношей. На вид ему было двадцать с небольшим. Гэрэл помнил первенца Оэлун крошечным краснолицым комочком – он появился на свет незадолго до того, как семилетнего Гэрэла и его мать продали в Чхонджу, и все же память сохранила имя мальчика: Цагаан-тайджи. – Посмотрите! – это уже не Гэрэлу, а обступившим их солдатам. – Кому вы служите – этому уроду?! Да он же даже не человек!

– Тех несчастных в пещере вы тоже истязали потому, что не считали людьми? – спросил Гэрэл.

– Мы делали это, чтобы стать сильнее. Чтобы иметь возможность защитить нашу землю от тебя и таких, как ты. Это ты в ответе за их смерть!

Всех их коснулась тень безумия Оэлун, все они были причастны к пыткам Чужих. Все племя. Нелюди… Застарелая ненависть к кочевникам поднималась в нем темной волной. Перед глазами все еще стояли бурые пятна на стенах пещеры и лицо Оборотня, когда его вынесли на свет.

– А что насчет их детей? – спросил Гэрэл, стараясь говорить спокойно.

У Цагаана-тайджи и тут был наготове ответ:

– Этих мы убивали, чтобы они не стали такими, как ты.

Один из его братьев, заметив изменившееся лицо Гэрэла, с отчаянной храбростью юности добавил:

– Каково знать, что все твои сородичи передохли в муках?

Какое, оказывается, острое, почти болезненное наслаждение может принести ощущение чужого горла под пальцами… Мальчишка захрипел, от него плеснуло волной животного страха.

– Пощади! Я ведь тоже ребенок Чужого… Мой отец – мудрый Наран! Мы с тобой одной крови!

– Выходит, тех людей, которых вы держали в пещере, ты тоже считал родней?

Юный кочевник молчал. Может быть, просто не мог ничего сказать из-за впившихся в горло пальцев. Его била дрожь. Впрочем, Гэрэл и так знал, что он сейчас неприятен на вид: волчий взгляд, кривая усмешка-оскал.

– И каково же было подвешивать к крюку свою род… – начал он и осекся, встретившись взглядом с Юкинари. Мертвец сидел неподалеку от связанной Оэлун, смотрел, как всегда, безразлично, но в памяти Гэрэла вдруг всплыло: «Я восхищаюсь вами, потому что вы никогда не были по-настоящему жестоки – не более, чем требовала необходимость…»

Непрошеное, совершенно не нужное сейчас воспоминание – так некстати… «Зачем ты это сказал, Юкинари? Ну какого демона? Это ведь неправда – и никогда не было правдой…»

И все-таки – убрал руку и даже подавил желание брезгливо вытереть ее о штаны. Почти спокойно спросил:

– Какие еще племена в союзе с Оэлун?

Мальчишка согнулся в кашле. Вместо него ответил старший, Цагаан:

– Улус Тумур-хана и род Цэлмэг-хатун… Все они пойдут под твою руку, если ты будешь милостив. Господин, пощади моего брата, он сказал не подумав. Ему нет и пятнадцати…

«Дочери Рыжей не было и десяти», – подумал Гэрэл. Попытка надавить на жалость вызвала у него еще одну вспышку отвращения. Нападая на приграничные города, кочевники никогда не щадили ни детей, ни женщин.

Старший сын Оэлун ждал его ответа и смотрел с надеждой.

Гэрэл снова покосился на мертвеца. Тот уже отвел взгляд от него, но как будто замер, прислушиваясь. Словно ждал, что он скажет. Его лицо скрывала тень, и в какой-то миг Гэрэлу показалось, что это прежний, живой Юкинари следит за ним вполоборота и с тревогой хмурится: ну, что будешь делать? как поступишь?

«Тебе-то что? Разве тебя кто-то назначал моей совестью?» – с досадой подумал Гэрэл, но все-таки сказал:

– Я не казню никого, кроме вашей матери, потому что она безумна. А вы поклянитесь, что не нарушите мир с Чхонджу и больше не тронете пальцем ни одного Чужого.

Мальчишка с облегчением выдохнул. Братья нестройным хором поклялись, что не нападут на Страну Тигра и не причинят вреда ни яогуай, ни их отпрыскам. Гэрэл не особенно поверил их клятвам.

«Глупо. Как же глупо. Зачем я это сказал? Эти дикари не прощают слабости. Из волчат вырастут волки…»

Он снова бросил взгляд на Юкинари. Живой мертвец, почувствовав это, повернулся и посмотрел на Гэрэла долгим взглядом, но в его темных странных глазах не теплилось ни искры интереса.

Позднее, прислушавшись к себе, Гэрэл понял, что южане действительно больше не вызывают в нем злобы. Искры ненависти, которые тлели в нем все эти годы, после пещеры Оэлун-хатун вспыхнули и выгорели дотла. Да – кочевники были дикарями. Они ничего не умели, кроме как убивать и грабить. Они причинили ему много зла. Они почти наверняка нарушат клятвы о мире. Но все это больше его не касалось.

Всепрощающая доброта матери всегда казалась ему слабостью, но, может быть, он все это время ошибался, а она была права – то, что не под силу изменить, остается лишь принять.

«Не держи в себе зла, его и так слишком много на свете, – говорила она ему. – Пусть другие ненавидят, а ты – прощай. Поболит – и выйдет».

Простить… Это слово было неуместно по отношению к тому, что он увидел в пещере.

Но, может быть, тут подошло бы слово «смириться».

Рыжая выжила. Ее раны затягивались с нечеловеческой быстротой. Через неделю она уже могла ходить, опираясь на палку. Правда, с ее лица не сходило выражение безразличия.

– Что ты будешь делать? – спросил он ее.

– Если бы я могла помочь тебе с поисками, я бы помогла. Но у меня нет ответов на твои вопросы.

– Ничего. Для начала постарайся выздороветь.

Они сидели на склоне горы и смотрели вниз на степь, которую до самого горизонта покрывали цветущие ярко-красные маки, и еще какие-то маленькие желтые и синие цветочки были там. Рыжая сказала правду – степь весной была очень красива.

– И еще постарайся не сжечь этих людей. Я заключил с ними мир.

Он шутил, но она не улыбнулась.

Марево сна – вязкое, как болото.

Он снова стоит на деревянном пирсе в промокших насквозь сапогах, чувствует на щеках соленые брызги, смотрит, как серые волны накатывают на темные скалы. Это тот самый, уже знакомый не то сон, не то явь, который Господин Лис назвал его миром-внутри-сердца.

Но сейчас Гэрэл не чувствует себя здесь как дома, потому что сон похож одновременно и на кошмар – на один изтех самых кошмаров, что преследовали его с тринадцати лет.

Опять это ощущение чужого пристального взгляда за плечом, ощущение чего-то мерзкого, гнилого… И запах. Две ниточки запаха, теперь он отчетливо чувствует обе: пряный, перечный запах яогуай и кровь. Как в той клятой пещере безумной Оэлун. Чудо и смерть всегда идут рука об руку.

Он слышит шорох прямо за спиной. Можно проснуться. Как он обычно и делает, когда ему снятся подобные кошмары: это несложно, когда знаешь, что спишь, а в такие моменты он всегда знает.

Тело, как обычно, наливается тяжестью от страха – ни закричать, ни вздохнуть. Просто невыносимо чувствовать спиной холод этой темной фигуры, взгляд ее мертвых глаз.

Можно проснуться… Но он не просыпается. Не оборачиваясь, терпит, стиснув зубы.

И ждет.

И чувствует, как ложатся на шею холодные неживые пальцы.

Ласково проведя руками по плечам, тень обходит его – доски пирса поскрипывают под ее ногами, – и он наконец видит ее лицо. Он знал, чье это будет лицо, вот только был уверен, что увидит черные дыры вместо глаз и гниющие или рассыпающиеся в прах губы.

Пятнадцать лет он набирался мужества, чтобы прямо взглянуть на это лицо, а оно совершенно обычное. Такое же, как в воспоминаниях. Такое же, каким было в детстве. Мамино лицо, вовсе не окровавленная морда чудовища.

Мама улыбается, положив руки на его плечи.

Гэрэл молча смотрит прямо в ее добрые голубые, как луговые цветы, глаза. Она красивее всех на свете, его мама. Впервые мамино лицо не ускользает, не расплывается, как прежде в памяти: он видит его четко, как под увеличительным стеклом. Сейчас она выглядит младше его, ей не дашь больше двадцати, и все равно он поражается, как сильно это лицо похоже на его собственное. Мамины волосы – эти фантастические, невозможные в Срединных Государствах белокурые пряди – собраны в косу. Светлая кожа, россыпь едва заметных веснушек на переносице. Все, что у нее было, она отдала ему, даже внешность.

Ее губы чуть подрагивают, будто она пытается найти нужные слова и не находит. А может, просто нет таких слов. Он и сам ведь десятки раз представлял себе встречу и каждый раз не мог придумать, что же сказать: мама, прости, прости меня, я так виноват, я не уберег тебя, я пытался отомстить за тебя всему миру, но не смог, и стать таким человеком, каким бы ты хотела меня видеть, тоже не сумел…

– Мне тебя не хватает, мама, – в конце концов говорит он просто.

Она кивает, и ее голубые глаза наполняются слезами.

– И мне тебя, мое сердечко.

– Мы когда-нибудь встретимся?

– Обязательно. Но не в привычном нам облике. Может, я стану бабочкой или галькой на дне ручья – или у меня даже получится родиться пышным зеленым деревом…

– Я узнаю тебя, как бы ты ни выглядела. Ты станешь самым красивым деревом в лесу, мама, и в твоей кроне всегда будут петь птицы.

Она улыбается, не отрывая взгляда от его лица, словно боится не успеть насмотреться.

– Да. Но не торопись приблизить нашу встречу, Гэрэл. У тебя еще осталось незаконченное дело в этой жизни.

– Ты знаешь?.. – со смущением спрашивает он.

– Ты нашел друга, – кивает мама.

– Я нашел человека, слишком хорошего для этого сломанного мира… похожего на тебя. И потерял его – как и тебя. Даже хуже: тебя я всего лишь не спас, а его погубил сам.

– Нет, – говорит она. – Ты совершил ошибку… Огромную, ужасную ошибку. И Юкинари уже никогда не будет таким, как раньше. И ничто не будет как раньше. Но не все потеряно.

– Он умер, мама.

– Смерти нет, – строго говорит она. – Иначе мы не говорили бы сейчас с тобой. Есть только любовь. Никогда не забывай об этом, мое сердечко. Любовь и свет. И золотая рожь, и мшистый осенний лес, и морской прибой, и звездное небо, и сливовый цвет. Жизнь – не кара, даже если порой кажется, что нет ничего, кроме боли и пустоты. Жизнь – счастье, и она становится счастьем вдвойне, если есть с кем разделить ее. И я хочу, чтобы тебе довелось узнать, каково это. Спаси того, кого ты еще можешь спасти.

– Я не думаю, что могу кого-то спасти, мама. Посмотри… – Он кивает на окружающий их угрюмый скалистый пейзаж. Взгляд задерживается на дохлой чайке, которую волны пригнали к берегу и раз за разом яростно бросают на камни. – Вот такой он, мой мир. Я дурной человек. По-настоящему дурной. Не такой, каким ты учила меня быть.

Но мама лишь пожимает плечами, будто не понимая, о чем он говорит.

– Я разве учила тебя жаловаться? – она качает головой. – Ну и ну. Ребенком ты был храбрее. Попробуй пойти и поискать, вдруг все-таки найдется и что-нибудь кроме мертвых птиц? Мир-внутри-сердца всегда больше, чем кажется поначалу. Вернее, вовсе и нет никаких отдельных миров – всюду двери, а не стены, и дотянуться можно до любого сердца… Осмотрись тут, мое сердечко. Вон, лодку видишь?

Лодку он увидел еще в первый визит сюда. Она по-прежнему качается на воде возле пирса. В нее успело набраться некоторое количество воды, но она кажется довольно крепкой. И что с ней делать? Попробовать исследовать окрестности? Но он откуда-то твердо знает, что за самым последним островом, где море сливается с небом, ничего нет, мир обрывается.

Он так и говорит:

– Но за горизонтом же ничего нет. Край света.

– Это правда. В каком-то смысле, – неохотно признает она. – Но край или не край, а лодка тут не просто так. Тебе нужно пересечь это море. Ты ведь уже сам все понял, да?

– Не все. Никто так и не ответил мне, откуда берутся Чужие, и правда ли, как говорит Господин Лис, что мир – одна из чашек на подносе…

– Одна из… чашек? – мама прыскает в ладошку и кажется в этот момент юной-юной, совсем девочкой.

– Это правда? – серьезно спрашивает Гэрэл. – Куда мы попадем, если пересечем Пустоши? Или никуда не доберемся, погибнем в пути?

Мама тоже становится серьезнее.

– У Пустошей странные законы. Делай, что подсказывает чутье. Сам знаешь, сколько путников там полегло – только высушенные солнцем косточки и остались. Но ты особенный, мое сердечко. Ты можешь ходить между мирами. Я ведь отдала тебе все, что у меня было… А Пустоши могут добавить ту каплю силы, которой тебе всегда не хватало.

Он замирает. Дыхание перехватывает.

«Все ее рассказы о десятках сказочных стран…»

«Все, что у нее было, она отдала мне: и не только лишь белую кожу, цвет волос и глаз, но и…»

– У тебя был волшебный дар? Если бы не я, ты бы никогда не стала пленницей в этом мире, да? Но зачем, мама, зачем?.. Ты могла уйти в любой момент… Но вместо этого… – слова даются ему с трудом, но и молчать об этом невозможно. – …Ты выбрала остаться здесь, в этом жутком мире, чтобы тебя били, и таскали за волосы, и насиловали, и топтали копытами… Почему?..

Она молчит – и сейчас, с горькой складкой у губ, по сравнению с тем, что было всего минуту назад, выглядит почти старой. Глупо было спрашивать. Он и сам знает ответ: она осталась с ним, потому что ни одной матери не захочется, чтобы ее сын был один.

Его бьет дрожь, он трясет головой, не желая признавать правду.

– Нет, мама, я не такой, как ты. Никакой я не особенный. Я – просто человек. Когда тебя не стало, я очень хотел уйти отсюда, из этого проклятого мира, хоть куда-нибудь… Но никто никуда меня не забрал…

– Ты не был достаточно силен тогда. Но теперь, – тихо говорит она, – ты не просишь о помощи – наоборот, сам хочешь помочь освободиться тому, кто тебе дорог. А это всегда делает сильнее и все меняет…