Все пошло не так. Как и боялся Гэрэл, Токхын даже не захотел слушать о том, чтобы вернуть пленника Рюкоку.

Заполучив в распоряжение Юкинари, он тут же приказал отправить его на корабле в Пхёнвон, столицу Чхонджу, подальше от театра военных действий – чтобы, не дай боги, армия Рюкоку не отбила назад его драгоценную добычу. И сам стал собираться туда же, назад в столицу. Токхын был человек не военный – победы и власть любил, но предпочитал, чтобы они шли к нему руки как-нибудь сами, чтобы ему не приходилось принимать участия в изнуряющих трехдневных маршах. А уж теперь, когда враг оказался в его власти, необходимость присутствовать на поле битвы и вовсе пропала. Он по обыкновению оставил это неинтересное дело Гэрэлу. Точнее, хотел оставить, но Гэрэл неожиданно тоже захотел вернуться в Пхёнвон. Он без труда убедил Токхына, что дома ждут важные дела, да и царю без него никак не обойтись, а дальнейший ход войны вполне можно оставить на более мелких военачальников. Война, считай, выиграна, поскольку без императора армия Рюкоку не будет знать, что делать дальше. (Отчасти это было правдой, их победа после пленения Юкинари была лишь вопросом времени; но он не сказал Токхыну, что война все равно грозит затянуться надолго – местность в Рюкоку была страшно неудобная для передвижения войск, а у многих аристократов имелись хорошо укрепленные замки в горах или на островах в море, которые можно было осаждать бесконечно.)

Зачем он отправился вслед за Юкинари в Пхёнвон – Гэрэл и сам не знал. Момент, когда он мог что-то изменить, был упущен. Теперь, если бы он даже и решился взбунтоваться против Токхына и вырвать Юкинари из-под охраны, ему это не удалось бы, несмотря на авторитет и военные умения. Токхын приказал охранять пленника ото всех без исключения и в лучшем случае Гэрэла просто мгновенно убили бы, в худшем – по приезде в Пхёнвон он отправился бы на казнь за компанию с Юкинари.

Юкинари заключили в Коготь – тюрьму на горе, где сидели самые важные и высокопоставленные преступники. Токхын так ненавидел его и придавал столь большое значение его поимке, что стоило, пожалуй, построить еще одну, особую тюрьму – специально для одного Юкинари. Но для такой идеи император обладал слишком бедной фантазией.

По приезде в Пхёнвон Токхын сразу захотел проведать Юкинари в Когте и приказал Гэрэлу следовать за ним. Он так привык полагаться во всем на Гэрэла, что не желал совершать даже простейших действий без его сопровождения. Вряд ли он сам сознавал, насколько стал беспомощен и несамостоятелен. Но менее подозрительным это его не сделало. После визита к Юкинари Токхын забрал себе ключи от цепи, которая приковывала пленника к стене его темницы – словно мало было нескольких тяжелых дверей и стражи…

В застенке Юкинари стоял запах сырости – воздух был тяжелый, затхлый. Почему-то Гэрэлу вспомнилось, что от рюкокусского императора всегда пахло чаем, духами и чернилами. (Воспоминания о Рюкоку – темные осенние ночи, бумажные фонари в саду, разговоры обо всем на свете за игральной доской – здесь, в тюрьме, были поразительно неуместны.)

Юкинари выздоравливал, рана затянулась. Он был бледен и напуган, хоть пытался скрывать это, но следов побоев Гэрэл на нем не заметил. И даже недокормленным Юкинари не выглядел – ну, насколько это вообще было возможно при его обычной худобе, – и одежда его была в относительном порядке. Значит, с ним обращались деликатно. Но Гэрэл не сказал бы, что это добрый знак. Стоило ли надеяться, что в императоре все же возобладал разум и он решил возвратить Юкинари Рюкоку в обмен на выгодные для себя условия? Да нет, конечно. Пленников, которых в будущем хотят отпустить, не сажают в Коготь, и ключи от сторожащих их цепей не берегут как зеницу ока. Было ясно, что Токхын приказал хорошо обращаться с пленником до своего прибытия лишь потому, что хотел сам подвергнуть его всевозможным издевательствам.

Юкинари встретился взглядом с Гэрэлом, и в нем не было ненависти – только горечь. Гэрэл отвел глаза.

– Чего вы хотите добиться от него? – прямо спросил он Токхына после визита.

– Я хочу, чтобы он признал мою власть над ним. Больше мне ничего не нужно.

– Боюсь, это невозможно, государь. Юкинари очень горд, он никогда не встанет перед вами на колени.

– Значит, я заставлю его это сделать.

– Проще будет сразу убить его.

– А кто сказал, что я хочу сделать как проще? Нет уж, он встанет на колени, даже если для этого мне придется разбить ему молотом коленные чашечки, – отстраненно, словно во сне, проговорил Токхын.

Гэрэл видел – да и сам устраивал – достаточно казней, чтобы нарисовать эту картину в голове. Получилось красочно, даже чересчур.

– И когда вы собираетесь… обсудить с ним это?

– Торопиться не стоит, надо отдохнуть с дороги, – рассудительно сказал Токхын. – Можно начать послезавтра, а там – как пойдет…

Вечером следующего дня Гэрэл пришел к Токхыну и сказал:

– Государь, я хочу еще раз увидеть пленника… Вы разрешите мне?

– Зачем, мой дорогой генерал? Скоро вы в любом случае увидите его, – удивился император.

Гэрэл вовсе не был уверен, что хочет увидеть именно то, что собирался показать Токхын.

– Осталось несколько вопросов, которые мы не успели обсудить до конца, пока я гостил в Рюкоку, – доверительно сообщил Гэрэл. – А завтра, боюсь, он уже не захочет… да и не сможет со мной побеседовать.

Искренность – лучшая ложь. Если он отправится к пленнику тайком, ничего не сообщив императору, его наверняка в чем-то заподозрят. А вот если сам попросит Токхына нанести Юкинари визит и получит от него разрешение – значит, точно ничего дурного не замышляет. По крайней мере, так будет рассуждать Токхын, а уж ход мыслей императора Гэрэл за проведенные бок о бок с ним годы успел изучить как свои пять пальцев.

– Да, я слышал, вы проводили много времени с Юкинари, когда гостили там. О чем вы говорили? – спросил Токхын.

Гэрэл уловил в его интонации не то чтобы подозрение – вряд ли он мог представить, что любимый генерал бросит его ради службы кому-то другому, – скорее неприязнь.

– О разном. В основном об отвлеченных вещах. Устройстве стран, судьбе, богах и чудесном.

Токхын увидел, что Гэрэл не врет, поскучнел.

– Вы думаете о подобных вещах больше, чем полезно человеку, – сказал он со смехом.

Бог его знает, что там подумал император о предмете предстоящей беседы, но, по всей видимости, в его воображении нарисовалось что-то кровавое, потому что он предупредил Гэрэла:

– Вы помягче с ним, ладно? Выскажите все, что думаете, но не трогайте. Мне бы хотелось завтра получить его целым и невредимым.

«Вот это вряд ли», – подумал Гэрэл.

Тюремщик безропотно впустил его в камеру.

Юкинари сидел у дальней стены, поджав ноги. Дрожащий свет фонаря выхватил из темноты его лицо.

– Снова вы, господин генерал…

Он не высказал ни малейшего удивления от внезапного визита Гэрэла, но, похоже, ничего хорошего не ждал.

Гэрэл не знал, как начать разговор, но Юкинари облегчил ему задачу:

– Хотите провести еще одни переговоры?

Гэрэлу показалось, что в голосе Юкинари прозвучало то, что ему прежде ни разу не доводилось слышать – злая издевка. Но нет, должно быть, это была просто горечь… А сам голос неожиданно оказался таким же чистым, как раньше. Гэрэл почему-то представлял, что он будет глухим, как после долгого молчания.

– Нет. Я не… – Гэрэл запнулся и отвел взгляд. Мимоходом отметил, что камера совсем маленькая – три на три шага, не больше; из-за темноты она казалась еще теснее. Как Юкинари сидел тут все время один, в темноте? Так ведь и с ума сойти недолго… Как же тяжело найти правильные слова. Вообще хоть какие-то слова. – В этот раз переговоров не будет, – наконец вымучил он.

Юкинари, кажется, сразу все понял – никак не выказал страха, только глаза удивленно расширились.

«Как хорошо он владеет собой. Может быть, я пришел, чтобы пытать его. Впрочем, нет – он достаточно хорошо видит людей, чтобы знать, что это не так…»

– Не понимаю. Это нелогично. Живым я вам полезнее, чем мертвым. – И Юкинари практически слово в слово повторил то, что говорил сам Гэрэл императору Токхыну: – Вы бы могли закончить войну в одночасье, продиктовав моей стране любые, какие захотите, условия – вы же понимаете? Убивать меня глупо.

– Я знаю. Вряд ли вы мне поверите, но не я это придумал.

– Я верю, – неожиданно сказал Юкинари. – Я ведь успел вас узнать и к тому же следил за вами с самого начала, читал все отчеты о выигранных вами битвах. Я восхищался вами, потому что вы никогда не были по-настоящему жестоки – не более, чем требовала необходимость…

Ну вот, опять этот спокойный и будто бы знающий о тебе все взгляд. «Ну с чего ты возомнил, будто знаешь меня лучше, чем я сам? Мы пару раз сыграли в „Туман и облака“, и только», – с досадой подумал Гэрэл.

– Должно быть, моей смерти хочет ваш император – но зачем это ему? – продолжал он думать вслух.

Что ответить? В армии Гэрэл всякого навидался, но обычно действительно старался не допустить чрезмерной жестокости: любые мерзости, считал он, можно оправдать, если есть ответ на вопрос «зачем?», но тупую звериную ненависть ради ненависти понять не мог. До недавних пор он наивно верил, что у Токхына есть голова на плечах и он не даст этой ненависти себя ослепить.

Нелегко объяснить человеку, который, похоже, вовсе не умеет ненавидеть, что можно желать смерти кому-то просто потому, что он непохож на тебя. Желать смерти за то, что этот кто-то благороднее, храбрее, умнее, моложе и красивее, словом – во всем достойнее. За то, что даже его собственные подданные восхищаются им, а Токхына лишь боятся и терпят. За то, что в нем есть подлинное величие Сына Неба, а Токхын – воплощенная насмешка над этим титулом.

– Думаю, он ненавидит вас просто за то, что вы слишком идеальны, и за то, что он – не вы.

Губы Юкинари дрогнули в слабом подобии улыбки.

– Надо же. Я так старался научиться всем нравиться – но, оказывается, это не всегда полезно…

– Вы еще и шутите? – вспылил Гэрэл. – Вы что, не понимаете? Он будет делать с вами ужасные вещи. Вы когда-нибудь видели казнь «тысячи надрезов»?

Казнь «тысячи надрезов» состояла в поочередном отрезании или отрубании различных частей тела. Продолжительность зависела от тяжести преступления, и обычным преступникам милосердно позволяли умереть уже после восьми или десяти надрезов – чаще всего смерть наступала от кровопотери после того, как жертве отпиливали руки по локоть. Однажды Гэрэлу пришлось провести полный вариант «тысячи надрезов», когда нужно было казнить одного из ханов южных племен с особой торжественностью; тот умирал очень, очень долго, и то, что осталось под конец, было мало похоже на человека.

Не то чтобы он об этом сожалел: раз уж прозвали Гэрэлом Жестоким – надо соответствовать. Все, кто видел эту казнь, запомнили ее надолго и несколько месяцев после были очень спокойными и мирными…

Юкинари прикрыл лицо ладонью – неожиданно усталый жест на контрасте с прежними попытками бодриться.

– У меня хорошее воображение. В моей стране тоже есть довольно изощренные казни. Но вы ведь не злорадствовать пришли? Зачем тогда?

И правда, зачем он пришел?

Ему хотелось в последний раз увидеть Юкинари и сказать…

Сказать – что? «Прости»?

Прости, что оказался трусом, прости, что слишком стыжусь прошлого, происхождения, себя самого, чтобы разделить с тобой мечту. Если бы я не был таким, служил бы тебе, не желая ничего большего. Я не могу заставить себя поверить в чудеса и драконов – ну и демон с ними. Я умер бы за тебя, потому что это была бы правильная смерть. А вместо этого предал тебя.

Я не должен был отступать от тебя ни на шаг, а вместо этого убиваю тебя собственными руками…

И Гэрэл вспомнил, зачем пришел.

– Вы не должны дожить до завтрашнего утра, – сказал он очень тихо. – Если хотите избежать мучений и позора, вам лучше умереть. Император ненавидит вас, и то, что он будет делать с вами, окажется хуже смерти.

Юкинари кивнул. Затем он, должно быть, подумал, что в темноте его кивок плохо виден, и сказал:

– Да. Лучше уж смерть.

Сам Гэрэл, если бы такой выбор предоставили ему, предпочел бы пытки. Он пока не знал, что за изощренные издевательства изобрел для Юкинари император Чхонджу, но любые пытки можно вытерпеть, если в конце есть надежда сохранить жизнь и затем отомстить. Смерть же – конец, полное и окончательное поражение. Но он понимал, что Юкинари из другого теста, и боялся, что пытки просто сломают его.

(Может быть, на самом деле он боялся, что Юкинари как раз сможет выдержать пытки, но он, Гэрэл, – не сможет. И что тогда?)

– Я дам вам нож.

Их руки соприкоснулись. Пальцы Юкинари были такими же холодными, как лезвие.

– Спасибо, друг мой.

От последних слов Гэрэл вздрогнул, как от удара.

– Мы не друзья. – Это прозвучало гораздо менее холодно, чем хотелось бы. Почти испуганно. Не были они никогда друзьями, к чему эта ложь – Юкинари просто терпел его жалкое общество, чтобы привлечь на свою сторону…

– Может быть, – согласился Юкинари. – Но мне жаль, что это не так.

«И мне жаль», – подумал Гэрэл, но вместо этого сказал почти с отчаянием:

– Почему вы не убили меня тогда, в поединке у реки Сэтагава? Я же видел – у вас, может, получилось бы, но вы не стали пытаться… Всего этого не было бы, если бы вам не захотелось поиграть в благородство.

– По некоторым причинам мне тяжело убивать людей. – Юкинари невидяще смотрел куда-то мимо Гэрэла – должно быть, перед внутренним взглядом пронеслось что-то, о чем он не хотел вспоминать. – В свое время я пообещал, что всегда буду действовать мирными методами… А вас убить тем более не смог бы.

– И вот к чему они привели, ваши мирные методы…

Юкинари виновато улыбнулся и пожал плечами: мол, такой уж я, ничего не поделаешь. Помолчав, сказал:

– Знаете, я бы хотел, чтобы вы не забывали тот наш разговор. У пруда. Как же странно здесь, в тюрьме, вспоминать все это… Знаю, вы сочли меня сумасшедшим – и понимаю, почему. И все же больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы вы поверили во что-то. Раз не можете поверить мне, поверьте хотя бы себе. Этот мир вас съест, если не будете верить во что-то кроме него.

– Чтобы верить и надеяться на что-то в этом мире, надо быть безумцем, – вырвалось у Гэрэла.

– Значит, будем безумцами.

«Он опять пытается дергать за ниточки», – устало подумал Гэрэл. Даже тут, Тигр его забери, в тюрьме, на грани отчаяния.

– Не вините себя, – добавил Юкинари. – Я верю, что смерть – не конец.

Это было очень по-рюкокусски: так красиво, что аж тошно. Все это неправда. Каждое его слово – попытка манипуляции… Юкинари, должно быть, считал, что в их истории ему, Гэрэлу, уготована роль раскаявшегося злодея. И, чего скрывать, у него получалось дергать за нужные нити: если бы они были героями одного из тех дурацких романов, Гэрэл бы сейчас перерезал горло тюремщику, а потом без всякой надежды на успех пытался вывести отсюда Юкинари сквозь стену стражи. Если бы это был роман – или если бы на Юкинари не было железной цепи, ключ от которой Токхын все время носил при себе.

Гэрэл неосознанно коснулся цепи рукой.

Когда хочешь найти себе оправдание, оно найдется.

– Уходите, – тихо сказал Юкинари, развернулся и, лязгая цепью, отошел к стене.

– Вены режут вдоль. Для надежности лучше перерезать их не только на руках, но и на ногах, – на всякий случай предупредил Гэрэл и вышел, не забыв забрать погасший фонарь.

Тело Юкинари утром нашел охранник, который приносил ему еду. Тут же позвали императора и Гэрэла. Юкинари вскрыл себе вены. Он сделал это так же старательно, как привык делать все остальное – разрезы тянулись от запястья чуть ли не до локтей, а внизу кровь пропитала одежду до самых коленей; лицо Юкинари было спокойным и безмятежным.