Этот разговор озадачил Гэрэла.

Ему открылся недостаток Юкинари, который одним махом перечеркивал все его достоинства. Юкинари был мечтателем. Такую наивность обычно можно встретить лишь у очень юного существа – щенка там или птенца, – который еще не уяснил, что в мире есть зло. И это было удивительно, потому что Юкинари как раз успел продемонстрировать глубокий ум и проницательность, и то, что он привык играть в основном на хороших струнах человеческой натуры, вовсе не означало, что он не знал о плохих. Более того, из того, что Гэрэл знал о жизни Юкинари, выходило, что горя и ненависти тот хлебнул вдоволь, не меньше, чем сам Гэрэл. Так что, видимо, он все-таки признавал умом существование зла, но все равно был непоколебимо уверен в том, что зло это можно одолеть с помощью благородства и доброты. Он был похож на героя одного из старых романов, которые они оба любили. Но вокруг-то был не роман; вокруг была настоящая жизнь…

Он не понимал, как такой блестящий ум может сочетаться с верой в какие-то совершенно невозможные, нелепые вещи.

Не понимал, как вообще можно во что-то верить в этом сломанном мире.

В вечер их последней беседы чувствовалось, что в Синдзю наконец пришла осень – вечер был темным, сырым, одиноким.

Они, как обычно, сыграли партию в «Туман и облака». Гэрэл выиграл. Император, казалось, думал о чем-то другом и нервничал.

– Вы хотели поговорить о… хм… чудесах, – напомнил Гэрэл.

Юкинари кивнул.

– О чудесах и драконах. Да.

– В которых я не верю, – полувопросительно сказал Гэрэл.

– Поэтому я хочу кое-что вам показать.

Император встал, на его лице отражалась непонятная тревога, глаза взволнованно блестели.

– Так значит, вы не верите, что драконы существуют?..

Юкинари пошел в глубину сада. Среди резких теней и пятен света от бумажных фонарей его светлый наряд выглядел зловеще. В этот вечер на нем было простое, без рисунка белое платье – как у мертвеца, которого готовят к погребению. Театральность во всем. Что он хотел этим сказать?

Гэрэла снова посетила неприятная мысль, что император не только каждый наряд, но и каждый жест, каждую улыбку продумывает заранее, как ходы в игре «Туман и облака».

На другом конце сада кто-то наигрывал на эрху – подбирая ноты, снова и снова повторял одну и то же мелодию и никак не мог довести ее до конца; эрху звучала низко и тревожно, предчувствием беды.

Гэрэл последовал за тонкой фигуркой в длинном платье, гадая, что же такое Юкинари хочет ему показать.

Императорский дворец занимал весьма значительную часть города, и сад оказался гораздо больше, чем ему представлялось раньше, хоть он и бывал тут уже не раз. И глубинная часть была совсем не похожа на ту, что открывалась взглядам тех, кто гулял между беседок и вдоль дорожек. Из окон дворца сад казался светлым и красивым, но стоило углубиться, как он превратился в мрачный лес. Ухоженные цветники и изящные мостики куда-то подевались. Гэрэл увидел совсем другой сад – заброшенный, почти дикий. Здесь никто не подстригал ветки и не обрывал вовремя увядшие лепестки с цветов. Деревья росли очень густо, закрывая обзор. Тропа была узкой, и им то и дело приходилось пробираться через колючий кустарник. Кривые старые стволы и переплетения черных ветвей выглядели довольно угрюмо.

Тропинка привела к небольшому, метров десять в диаметре, водоему, подернутому ряской. Кое-где сквозь зелень просматривалась вода, гладкая, как черное стекло.

– На берегу этого пруда очень хорошо размышлять в одиночестве, – сказал Юкинари. – Можете даже как-нибудь попробовать искупаться, если вас не пугает соседство змей. Вода здесь всегда холодная, им по нраву. Впрочем, это всего лишь безобидные ужи.

Гэрэл видел, что император хочет поговорить о чем-то важном, но почему-то не знает, как начать, поэтому и говорит все, что приходит в голову.

– Вы хотели показать мне змей?..

Вместо ответа Юкинари присел на корточки у самой воды. И легко коснулся поверхности кончиками пальцев.

Гэрэл вздрогнул: ему показалось, что прикосновение императора к зеркальной водной глади родило низкий мелодичный звук, который поплыл над водоемом, как колокольный звон. Померещилось, конечно.

Черная поверхность пруда пошла рябью.

А затем… Из воды что-то показалось. Вернее – кто-то.

Гэрэл увидел очень странное существо. Гибкое змеиное тело, черная с прозеленью блестящая чешуя; по бокам головы – перепончатые уши, похожие на хрупкие пальчики водяного, а за ними – трогательные разветвленные рожки. В движениях неведомого создания была медленная, ленивая красота. Оно плавно выскользнуло из воды и обвило руку Юкинари широким черно-серебряным браслетом, а изящную удлиненную голову доверчиво положило на императорскую ладонь.

Юкинари тревожно взглянул на Гэрэла и непонятно спросил:

– Вы… видите его?

Простого «да» тут явно было недостаточно, но все слова куда-то делись, и Гэрэл только молча кивнул. Но, должно быть, все и так было написано у него на лице.

В глазах императора вспыхнула внезапная странная радость.

– Я так рад… нет, неважно… – пробормотал он. Затем сказал громче, обращаясь к животному: – Здравствуй. Завтра я почитаю тебе, обещаю. Сегодня у меня нет при себе книг, и ничего вкусненького я для тебя не припас. Извини, дружок. Зато я привел к тебе гостя.

Существо глянуло на Гэрэла (в глазах животного сиял серебристый свет луны, а сами они были как у лошадей – печальные и будто все-все понимающие) – с любопытством и словно бы усмешливо.

– Это, дружок, чхонджусский генерал Гэрэл. Он необыкновенный человек. – И, обращаясь к Гэрэлу: – Ну что? Вы по-прежнему не верите в драконов? – Юкинари смотрел на него, улыбаясь, и вместе с ним улыбалось глазами и неуклюжей пастью неведомое чешуйчатое создание в его руке.

– Что это? – спросил Гэрэл.

– Дракон. Правда, еще очень маленький.

Гэрэл не нашелся, что сказать.

Так ведь не бывает. Просто не бывает, и все.

Он даже незаметно ущипнул себя на руку. Однако император никуда не делся – вот он, стоит перед ним во плоти: одна из прядей выбилась из прически и падает на бледное лицо; спокойная, полная достоинства улыбка. И вокруг его рук обвивается существо, похожее на украшение из черненого серебра, – существо из легенд и сказок. Тех самых, в которые, по словам самого Гэрэла, верят лишь неграмотные крестьяне и замшелые даосы.

На самом деле он, конечно, знал, что всем, не только крестьянам, в детстве хочется верить в драконов, магию Чужих, перерождение душ, двери в другие миры, говорящих птиц и лис-оборотней. Но чудесное всегда только мелькает впереди тенью и скрывается во тьме, так и не подпустив к себе; а с возрастом вера в чудеса проходит, ты перестаешь искать повсюду призраков – а из-за таких, как Токхын, постепенно приучаешься только усмехаться, когда разговор заходит о мистике…

– Мне с детства внушали, что императорскую семью Рюкоку испокон веков хранит Небесный Дракон, но я не верил, – сказал Юкинари. – Я и сейчас не знаю, он ли это – тот, кого в нашей стране называют Владыка Дракон, или нет. Но это – дракон, и он – сами видите – настоящий. Он говорит со мной. Не словами… Но я слышу в голове его голос. Он пришел ко мне, когда мне было двенадцать. В то время я был… нездоров. У меня бывали плохие дни… – Посмотрев на непонимающее лицо Гэрэла, он вздохнул и перевел на человеческий язык: – Я не очень ясно мыслил тогда. Иногда не различал действительность и собственные фантазии. Но он пришел и заговорил со мной. Помог мне обрести рассудок, перестать бояться всех вокруг, поверить в себя и собственные мечты.

Юкинари был особенно прекрасен в этот миг: радостный, сияющий, сам – живое воплощение чуда. Отстраненно-вдохновенное лицо в лунном свете.

Он сделал несколько шагов к Гэрэлу, схватил его руку своей узкой ладонью.

Другую руку обвивал дракон. Гэрэл подавил желание дотронуться до отливающих бирюзой чешуек – проверить, не истает ли под пальцами, как дым.

– Вы сказали, что не верите в чудеса, но мир полон ими, – продолжал Юкинари. – Здесь есть удивительные вещи. Он рассказывает мне… Посмотрите на звезды, видите: Ковш, Бык, Кровля?..

Он указал вверх. Над головами текла звездная река; звезды по двум сторонам от нее складывались в осенние узоры царства небесной Черепахи, над горизонтом ярко сияла Золотая Звезда, что всегда была видна на небосводе…

– Дракон однажды сказал мне, что все звезды – это солнца: маленькие или огромные, белые, желтые, красные, голубые… И рядом с ними можно найти обитаемые миры, похожие и не похожие на наш. Если только узнать, как до них добраться… Понимаете? Есть другие миры, фантастические существа, невероятные силы. Дракон говорил – есть люди, которые умеют летать, и те, кто наделен даром менять облик, и те, кто способен зажечь огонь взглядом… Есть земли, которые населяют такие, как вы, светлоглазые люди, у которых волосы цветом похожи на золото, на кору дерева или на мех лисицы. Знаете, если бы нам удалось найти их – людей, похожих на вас, – вам не пришлось бы прятать лицо под глупой кошачьей маской. Вы удивительный человек – неужели никогда не чувствовали себя не таким, как все, предназначенным для чего-то особенного? Вдвоем мы могли бы изменить мир. Если для этого нужно стать бессмертными – мы могли бы стать бессмертными. Мы можем предотвратить войну. Мы можем объединить страны. Мы можем все. Поверьте. Скажите только слово, только «да» или «нет»…

Его голос околдовывал, и Гэрэл слушал молча и внимательно. Было легко представить себе, что все, о чем говорит император, – правда. Действительно, в его жизни и жизни Юкинари при желании можно было усмотреть странную завораживающую симметрию. В конце концов, он слишком долго был один. Становится радостнее, когда находишь себе равного, кого-то, кто понимает тебя, даже если сперва приходит к тебе в обличье врага… Пока Юкинари говорил, не сводя с него широко распахнутых темных глаз, и с неестественной силой сжимал запястье, Гэрэлу почти верилось, что они действительно родились для чего-то особенного, двое божественных избранников. Как, возможно, сказал бы Юкинари – боги взяли их за руки и привели друг к другу, чтобы они встретились и починили сломанный мир.

Но как только Юкинари замолк, чудесное видение отступило. Надвинулась реальность: самый блестящий разум из всех, что когда-либо встречались Гэрэлу, попался в паутину сумасшествия. Бедный безумец держал на ладони диковинное животное и считал его знаком божественного благословения. И хуже того – предлагал с ним это сумасшествие разделить.

– По правде говоря, государь, я не верю в милости богов, – сказал Гэрэл тоном, который даже ему самому показался неприятным, а Юкинари, должно быть, хлестнул как плеть – его лицо на миг стало совсем детским, растерянным и беспомощным.

Гэрэл убрал его руку со своей и продолжил говорить – холодно и уверенно:

– Я не верю, что Дракону и Тигру есть до нас какое-то дело. Мы сами творим свою судьбу. Даже если боги существуют, в чем я сильно сомневаюсь, то это чудовища, злобность которых непостижима. Вероятно, вы правы в том, что мир полон удивительных существ, и вам повезло обнаружить одно из них. Но чудеса… Нет. Я в них не верю. И в ваш прекрасный будущий мир – тоже. Я считаю, мы живем именно в таком мире, какого заслуживаем. Вы можете обманываться сколько угодно, но мы – просто люди…

Собственный голос казался чужим. Он знал, что его слова причиняют Юкинари боль, но Гэрэл этого и хотел – потому что тот разбередил в нем старую рану, которая, как он думал, давно уже затянулась.

Дракон, напуганный звуками незнакомого злого голоса, соскользнул с руки императора и бесшумно, без всплеска, нырнул обратно в пруд – словно и не было его.

Когда-то Гэрэл верил в чудеса. По крайней мере, хотел верить.

Однажды, когда ему было десять, он убежал из хозяйского дома. В этот день его в очередной раз избили – несильно, не как, например, в тот раз, когда ему сломали пальцы и два ребра, – но именно в этот день он поддался слабости и позволил какой-то силе увлечь его из города в степь. Степь, напомнившую о Юге, где он родился, о Пустошах, что на самом краю земли. Там над головой светилось вечереющее серебристое небо, вокруг шелестела высоченная, по грудь, трава, и в какой-то момент его затопило такое пронзительное желаниеповерить, что он поднял руки к небу и стал кричать, чтобы его забрали, чтоб его наконец-то забрали из этого проклятого мира в тот, о котором рассказывала мама.

У него тоже бывали «плохие дни», когда он если и не путал действительность с грезами, то очень хотел…

Он перестал верить в чудеса не в тот день – хотя за ним, конечно же, никто не пришел, никто никуда его не забрал, и он, устав ждать, просто побрел назад, раздавленный чувством собственной никому-не-нужности, – а несколько лет спустя.

В тот день, когда мама лежала в траве, раздавленная конскими копытами, а он уже все понял, но продолжал ее тормошить, потому что слишком долго верил, что она особенная и с ней такого случиться не может…

Его мать былаяогуай. Но она не была ни волшебницей, ни, как оказалось, бессмертной.

– Я уже не так юн, чтобы ощущать себя бессмертным и всесильным, – продолжал он зло. – И да, всю жизнь я по понятным причинам ощущал себя особенным, и ненавидел и презирал себя за это, и ни о чем не мечтал так сильно, как избавиться от своей ущербности и стать таким, как все. Моя жизнь слишком долго сводилась к тому, чтобы просто выжить, поэтому я редко мог позволить себе мечтать. А вы… вы пока очень молоды и наивны. То, как вы, не задумываясь, прогнали охрану, оставшись наедине со мной – с солдатом враждебной вам страны… это чудовищная глупость. Зачем доверились мне? Я ведь могу убить вас прямо здесь и сейчас.

– Но не убьете. – Юкинари не храбрился – говорил со спокойной уверенностью.

И он, конечно, был прав, и Гэрэл сказал, злясь на его правоту:

– Прекратите делать вид, что вы все обо мне знаете. Если бы вы хоть что-то знали, не пытались бы меня очаровать, не смотрели бы на меня как на друга вместо того, чтобы думать обо мне как о враге. Я вам не друг, не союзник, не тот человек, который вам нужен…

Когда он договорил, уже не чувствовал злости – только опустошенность.

– …Словом, нет. Я уважаю вашу мечту, она свидетельствует о живом воображении и добром сердце. Но разделить ее никак не могу. Простите.

Юкинари склонил голову. Он выглядел расстроенным – разбитым, – но все же не злился, сохранял лицо.

– Не извиняйтесь. Я сделал вам предложение, а вы отказались – это ваше право. Похоже, я проиграл, да? Мне не хватило времени. Самую малость… Еще чуть-чуть – и удалось бы найти верные слова, и вы бы все-таки перешли на мою сторону. Я вижу это. Это правда, я не все о вас знаю, но думаю, что узнал достаточно. Может быть, у меня еще будет время…

Он по-прежнему говорил с Гэрэлом как с другом – и Гэрэл не мог понять, то ли это детская наивность, то ли расчетливая манипуляция. Ведь не бывает так, что и то и другое сразу – вместе в одном человеке?

– …А может быть, я ошибался, надеясь, что судьбе можно противиться. Мы служим разным богам, и как бы мне ни хотелось избежать этого, нам с вами на роду написано сражаться друг с другом. Мне тяжело будет считать вас врагом. Но я счастлив, что мне удалось побеседовать с вами почти по-дружески до того, как это произошло.

Гэрэл лишь пожал плечами. Если императору нравится представлять судьбу чем-то вроде облака, гонимого ветром, а себя считать избранным – пожалуйста. Уж его-то точно никакие боги не благословляли. У него появилось желание поведать, из какой грязи он, Гэрэл, поднялся к должности полководца и этому проклятому прозвищу Тигра Запада. Рассказать подробно, с мстительным удовольствием смакуя детали, пока нежное лицо императора не перекосится от отвращения и ужаса. Но он сдержался.

После этого всего, конечно, уже не могло быть ни светских бесед, ни «Тумана и облаков», ни чая.

Гэрэл кратко поблагодарил императора за прекрасно проведенный вечер, развернулся и ушел. Юкинари ответил ему какой-то холодной любезностью и остался в саду.

По дороге к себе Гэрэл невольно снова и снова прокручивал в голове этот разговор и думал: изменилось бы что-то, если бы дурной поворот беседы не погубил зародившуюся между ними дружескую связь?

Наверное, нет.

Потому что их судьба действительно была предопределена.

Потому что Юкинари был лицемером, мечтателем или сумасшедшим, а скорее всего, и первым, и вторым, и третьим.

Но все равно почему-то было горько и тускло.

Некстати вспомнилось – в Рюкоку девятый месяц года называли Месяцем Долгих Ночей. Это был не самый темный месяц в году, но именно в это время люди обычно замечали, что дни стали короче и осень уже коснулась деревьев ледяной рукой.