Если ревность у мужчины и имеет особый цвет, то у Игоря в тот вечер она была серо-зелёной, как плесень на самоуважении. Он ходил по кухне с видом человека, который очень хочет устроить допрос, но пока не понял, на каком основании. Потому что обвинять жену в общении с юристом в момент, когда сам ты по уши в схеме с любовницей и выводом денег, это всё-таки даже для него звучало бы слегка… самоуверенно. Хотя, справедливости ради, самоуверенности в нём всегда было с запасом.

Я убирала чашки так спокойно, будто мы только что закончили мирный вечер настольных игр. Дети, уловив в воздухе знакомый привкус взрослой беды, быстро исчезли наверху. Только Федор остался. Уселся на холодильник и приготовился морально сопровождать скандал, как древнее проклятие в шерсти.

— Зачем он приходил? — спросил Игорь.

— Я только что сказала.

— Не надо делать из меня идиота.

Я повернулась.

— Поздно. Ты давно справляешься сам.

Он дёрнул щекой.

— Ты специально всё это устраиваешь?

— Что именно? Законную защиту от собственного мужа? Да, Игорь. Очень специально.

— Ты мне не доверяешь.

Тут я даже не нашлась сразу. Просто смотрела на него пару секунд, а потом всё-таки рассмеялась. Не зло. Почти нежно. Так смеются над человеком, который умудрился споткнуться о собственную наглость.

— Господи, — сказала я. — Ты сейчас это произнёс вслух? Серьёзно?

— Алина!

— Нет, правда. Давай зафиксируем момент. Мужчина с любовницей, тайными счетами, левыми фирмами и попыткой увести деньги из семьи стоит на моей кухне и говорит, что это я ему не доверяю. Это уже не двойная мораль, это художественная инсталляция.

Он шагнул ближе.

— Я предупреждаю: если ты решила устроить из этого цирк, тебе же будет хуже.

Вот тут внутри у меня что-то окончательно перещёлкнуло.

Не со звоном.

Не с болью.

С ясностью.

Иногда женщина по-настоящему перестаёт бояться не тогда, когда становится сильнее. А тогда, когда ей становится омерзительно уступать.

— Мне? — переспросила я тихо. — Хуже уже было, Игорь. Это называлось браком с тобой последние полгода.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент из коридора донёсся страшный грохот, вопль Матвея, собачий визг и отчаянное:

— НЕСИ ТАЗ!

Мы одновременно рванули туда.

Жозефина. Эта длинная сосиска на лапах каким-то образом добралась до пакета с мукой, который стоял на банкетке, и опрокинула его на себя, на пол и на Федора, который в неподходящий момент решил пройти мимо как моральный авторитет.

Теперь такса носилась по прихожей белая, как призрак неудачной выпечки. Федор сидел в центре бедствия, покрытый тонким слоем муки, и выглядел как русский помещик, которого внезапно присыпало трагедией. Матвей держал в руках таз, Вера снимала происходящее на телефон «чисто для истории», а я поняла, что если сейчас не засмеюсь, то, возможно, укушу кого-нибудь насмерть.

Засмеялась. Сначала я. Потом дети. Потом, к моему полному изумлению, даже Игорь. На секунду это было почти как раньше. Почти. Но «почти» иногда больнее правды. Потому что ты вдруг видишь, что могло бы быть, если бы человек напротив не оказался жадным, лживым и внутренне дешевле собственного парфюма.

— Вера, убери телефон, — сказала я сквозь смех. — Не дай бог это попадёт в семейный чат. Дед умрёт от восторга.

— Поздно, — ответила дочь. — Я уже отправила только бабушке.

Господи. Я подняла голову к потолку.

— Ну конечно.

Телефон зазвонил через тридцать секунд. Дед. Я ответила.

— Да?

— Это что за снежная псина⁈ — проорал Аркадий Петрович так, что слышно было даже Игорю. — Почему меня не позвали лично? Я бы приехал с шампанским!

— Деда, сейчас не лучший момент.

— Лучший! Всегда лучший, когда в доме разоблачаются идиоты и животные участвуют в сюжете! Я знал, что собака чувствует подлеца! Она на него давно смотрела без уважения!

Я зажмурилась. Игорь вышел из прихожей первым. Молча. Резко. С таким лицом, будто понял: против него теперь не только жена, юрист и документы, но ещё и собака, дед и родственный телеграф. Система рушилась. И я, если честно, начинала получать от этого мрачное удовольствие.