Я медленно развернулась, чувствуя, как шаги отдаются в висках гулом. Воздух казался вязким, тяжёлым, будто сама атмосфера вокруг пропиталась напряжением.

У края оцепления стояли Алекс и Ратмир. Первый — каменное лицо, хищно прищуренные глаза, в которых отражалось холодное безразличие. Второй — с ленивой усмешкой, руки в карманах, словно это был не финал разборок, а просто зрелище, за которым приятно наблюдать.

— Ну что, ягодка, — протянул Ратмир, приподняв бровь, — Глеб ещё живой или уже по стенке размазан?

Я устало выдохнула, не находя в себе сил даже для сарказма:

— Они разговаривают.

— Разговаривают, — повторил он с усмешкой. — Это так теперь называется?

Я ничего не ответила. Просто прошла мимо. Толпа студентов расступалась, открывая мне узкий коридор. На меня смотрели как на нечто странное, будто я — не человек, а причина всех бед. В спину летели шёпоты, еле сдержанные смешки, кто-то шипел:

— Из-за неё всё началось…

— Ещё и делает вид, будто ни при чём…

— Бойкотом ей не отделаться…

Каждое слово било точно в цель, но я не оглядывалась. Просто шла, стараясь не показывать, как дрожат руки.

Дойдя до основного корпуса, остановилась у входа. Несколько секунд стояла, глядя на стеклянные двери, за которыми сновали люди, и вдруг поняла — если сейчас не решусь, потом уже не смогу.

Собравшись, я вошла и направилась в деканат. В коридоре пахло бумагой и кофе. За дверью, как обычно, тихо гудел кондиционер. Когда я вошла, ректор — высокий мужчина с проседью на висках и усталым лицом — поднял глаза от бумаг.

— Опять по поводу перевода? — спросил он, едва заметно вздыхая.

— Не совсем, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Он отложил ручку, откинулся на спинку кресла. Несколько секунд просто смотрел, изучающе, будто пытался прочитать по моему лицу то, что я не могла сказать словами. В его взгляде мелькнула жалость — тихая, человеческая, почти отцовская.

И от этого стало ещё больнее.

— Я хотела бы подать заявление на перевод на дистанционное обучение, — сказала я, опуская взгляд на край стола. Голос звучал тише, чем я ожидала, и дрожал — не от страха, а от усталости. — В универ ходить стало… морально тяжело. Думаю, вы в курсе моей ситуации.

Декан не сразу ответил. Он смотрел на меня поверх очков, пальцы неторопливо постукивали по столешнице. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только слабым гулом вентиляции.

— Да, я в курсе, — наконец произнёс он, с какой-то печальной осторожностью. — Вы много пережили за последнее время.

Он открыл ящик стола, достал тонкую папку и, немного подумав, положил передо мной лист заявления.

— Заполните здесь, — сказал тихо. — Я подпишу и передам на утверждение. Проблем с переводом не будет. Учитесь спокойно.

Я кивнула, выдавила:

— Спасибо.

Через пару минут, держа в руках копию с подписью, я вышла в коридор. Всё будто потеряло краски. Даже лампы под потолком светили каким-то мертвенным, серым светом.

Я дошла до общежития, не помня дороги. Сняла куртку, бросила сумку на пол и просто рухнула на кровать, глядя в потолок. Белая штукатурка казалась бесконечной. Мысли текли вразнобой, как мутная вода после дождя. Я чувствовала себя униженной — до самой глубины. Не просто оскорблённой, не обиженной — именно растоптанной.

И вдруг в голову закралась мысль: а чувствовала ли мама то же самое, когда впервые позволила Ивану остаться? Когда он стал для неё всем, а для меня — тенью над жизнью? Или она не понимала, что в тот момент ломалась? Что теряла себя? Меня передёрнуло. Я почти физически ощущала эту липкую слабость, будто с каждой попыткой вдоха теряла силы.

И вдруг — стук. Резкий, уверенный. Я сразу поняла, кто это. Волков всегда стучал именно так: будто не спрашивал разрешения, а лишь предупреждал о своём прибытии. Я несколько секунд не двигалась. Потом, с каким-то странным равнодушием, поднялась на ноги, подошла к двери и повернула замок.

Феликс вошёл, как к себе домой — спокойно, без колебаний. В его взгляде было что-то сосредоточенное, тревожно-знакомое. А я просто стояла и смотрела на него. Без злости, без страха — просто опустошённая. Всё самое худшее уже случилось. Разве может быть хуже?

Волков прошёл в комнату, осмотрелся и, не говоря ни слова, опустился в кресло у окна — так, словно это место изначально принадлежало ему. Его движения были ленивыми, уверенными, опасно спокойными. Он сцепил пальцы на колене, потом, не меняя выражения лица, медленно поднял руку и, согнув два пальца, поманил меня к себе.

Я смотрела на него несколько секунд, будто ожидая, что он передумает, что скажет хоть что-то объясняющее. Но он лишь слегка приподнял бровь, и это короткое движение оказалось сильнее любого приказа. Я подошла.

Когда между нами остались считанные сантиметры, он внезапно подался вперёд, его руки обвили мою талию, перехватили легко, как будто я была невесомой, и одним движением усадил меня к себе на колени. Тело само напряглось, но его ладони легли на мои бедра — спокойно, уверенно, сдержанно.

От него пахло чем-то свежим, пронзительно-чистым — мятой и озоном, как после грозы.

— Глеб хотел этих разборок, — спокойно произнёс Волков, будто продолжал прерванный разговор. Голос его был ровный, без привычной железной жесткости. — Он сам полез. А я… не смог отказать себе в удовольствии поставить его на место.

Он сделал короткую паузу, потом добавил:

— Недавно выяснил, что этот умник пытался подключиться к твоему ноутбуку. Хотел следить за тобой.

Я приподняла голову и тихо, почти шепотом сказала:

— Это лицемерно.

Он чуть повернул голову, и наши взгляды встретились.

— Что? — спросил он мягко, но в этом тоне прятался лёд.

— Лицемерно, — повторила я, чуть громче. — Ты сам следишь за мной, Феликс.

И вдруг уголки его губ дрогнули. Не саркастично — скорее тепло, как будто я сказала что-то невинно-забавное.

— Конечно, — ответил он, медленно, будто пробуя каждое слово. — Потому что должен знать, как у моей ягодки дела.

Он произнёс это почти шепотом, с какой-то хищной нежностью, и мне вдруг стало не по себе от того, насколько спокойно и естественно он это сказал. Как будто это не одержимость. Как будто это — норма.

Феликс чуть выдохнул — тихо, с каким-то странным, хрипловатым звуком, и прикрыл глаза. Его рука всё ещё покоилась у меня на талии, но теперь он притянул ближе, так, что наши тела соприкоснулись. Тепло от него накатывало волнами, и прежде чем я успела понять, что происходит, его дыхание скользнуло по моей шее.

Он прижался носом к коже — осторожно, почти благоговейно, будто вдыхал не аромат, а само моё присутствие. Мир будто на секунду растворился. Жар стремительно поднялся к лицу, сердце ударило где-то под рёбрами — быстро, сбивчиво, как у птицы, попавшей в ловушку. Мне хотелось отстраниться, но тело не слушалось. Оно будто предало меня, сдаваясь без боя.

— Ты… — его голос был хриплым, сдержанным, — невероятно пахнешь.

Эти слова будто пробили защиту, заставив меня резко сглотнуть. Воздух стал вязким, слишком плотным, и я, стараясь хоть как-то отвлечься от этого странного жара, выдавила:

— Разве… не слишком надуманный повод был выбран для этой… стрелки?

Он не сразу ответил. Его ладонь чуть сильнее сжала мою талию, потом, словно нехотя, Волков заговорил, не открывая глаз:

— Я не собирался его бить, — тихо сказал он, — ты права. Мы в разных категориях. Но… — он наконец посмотрел на меня, — я не позволю ему вмешиваться в твою жизнь.

Я непонимающе качнула головой. В горле пересохло.

— Зачем? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Почему тебе вообще не всё равно?

Феликс не ответил сразу. Его пальцы прошлись по моей спине — медленно, вдоль позвоночника, и он чуть наклонился вперёд, заставляя меня прижаться к нему, буквально упасть грудью на его плечо.

— Потому что, — тихо, почти у самого уха произнёс он, — Глеб хоть и гений, но у него грязные руки. Его ловили на сливах откровенных материалов.

Он выдохнул, чуть крепче обнимая, словно оберегая от чего-то невидимого.

— Я не мог позволить, чтобы хоть одно твоё фото… хоть одно видео… — его голос стал глуше, опаснее, — оказалось в таких руках.

Меня будто обдало холодом, несмотря на то, что его тело источало жар. Внутри всё смешалось — страх, растерянность, злость и какое-то глупое, неуместное ощущение безопасности. Как будто этот человек, которого я должна бояться, — единственный, кто действительно следит за тем, чтобы со мной ничего не случилось.

— Как мне понять, что это правда? — слова сорвались тихо, едва слышно. Мне хотелось верить, но ещё сильнее — не верить вовсе.

Феликс чуть приподнял голову, посмотрел прямо, спокойно, без тени раздражения.

— Очень просто, — ответил он. — Спроси у него самого. Или поищи в сети. История была громкая, следы не затереть.

Я прикусила губу, чувствуя, как колебания внутри превращаются в глухую боль. Он говорил уверенно, почти слишком. Но именно в этой уверенности было что-то, что заставляло сомневаться не в нём, а в себе.

— Я никогда не лгал тебе, — добавил он после короткой паузы. — И никогда не стремился причинить боль.

Он чуть наклонил голову набок, его взгляд стал мягче, но в голосе всё равно звучала сталь.

— Не понимаю, почему ты чувствуешь себя сломленной. Почему — униженной.

Я только покачала головой. Объяснять было бесполезно — он просто не способен увидеть всё это изнутри. То, как слова режут. Как взгляды жгут. Как каждая мелочь превращается в укол, пока внутри не остаётся ничего, кроме усталости.

И вдруг я почувствовала — его руки снова крепче сомкнулись вокруг меня. Он прижимал к груди, туда, где под тканью рубашки угадывался рельеф и набитый рисунок — тот самый, который я сама набивала ему. Я невольно попыталась чуть отстраниться, но он не отпустил полностью, только ослабил хватку ровно настолько, чтобы позволить движение.

Отогнув край его рубашки, я скользнула взглядом по коже. Татуировка — чёрные линии, уходящие под ворот, аккуратная, будто вырезанная, — заживала идеально. Ни воспаления, ни следа раздражения.

И вдруг — хриплый, низкий, почти неуловимый шёпот у самого уха:

— Осмотри её.

Воздух будто стал гуще. Я нервно сглотнула, чувствуя, как пальцы дрожат. Но всё же, почти машинально, потянулась к пуговицам. Одна. Вторая. Третья. Ткань чуть разошлась, открывая больше рисунка — тонкие линии, переплетения, символы, будто древние знаки. Всё сделано безупречно, с какой-то почти болезненной тщательностью.

Я провела пальцем вдоль края — кожа под ним была тёплой, живой. Татуировка действительно заживала идеально. И почему-то именно это — не сила его рук, не хрип в голосе — вдруг пробрало до дрожи. Я рассматривала татуировку внимательно, почти профессионально, стараясь отрешиться от всего, что происходило между нами. Да, я постаралась. Линии легли ровно, глубина цвета идеальная, контуры чистые. Пара крошечных мест требовала коррекции — но это пустяк, работа почти безупречна. Впервые за день я почувствовала лёгкое, почти забытое чувство — удовлетворение от проделанного труда.

Провела пальцами по контуру, по тонкой линии, уходящей под ворот рубашки. Кожа под подушечками пальцев была горячей — и вдруг Феликс хрипло выдохнул, почти стон сорвался с его губ. Он запрокинул голову, будто сдерживая себя, а его ладонь, скользнув по моей спине, поднялась выше — на затылок, мягко, но властно запуталась в моих волосах. Я вздрогнула. Сердце подскочило, дыхание сбилось, и первая мысль — он снова попытается меня поцеловать. Я почти приготовилась отстраниться, но не ожидала того, что он просто подастся вперёд и… замер — так близко, что между нашими губами оставались миллиметры.

Его дыхание было горячим, неровным. Каждая волна этого тепла касалась моей кожи, и казалось, будто весь мир сжался до этого крошечного расстояния. Сердце билось неистово, как пойманная птица в клетке, рвущаяся наружу. Я не понимала, зачем сказала это, но слова сами сорвались, дрожащие, почти шёпотом:

— Всё равно ты меня не удержишь… я смогу сбежать.

Феликс приподнял уголок губ. Его улыбка была опасной, спокойной — из тех, что не обещают ничего хорошего, но притягивают, как бездна.

— Любые планы, — сказал он тихо, почти ласково, — можно поменять.

Он не двинулся ближе, но и не отстранился. Только его пальцы чуть сильнее сжали мои волосы, будто закрепляя момент, заставляя его длиться. И в этой тишине я поняла — неважно, сколько раз я убегу. Он всё равно найдёт способ стоять слишком близко.