Айрис

Стеклянный небоскреб вырастает передо мной, его безупречные окна отражают утренний свет, и на мгновение я просто щурюсь, задрав голову и пытаясь разглядеть сквозь блики верхние этажи. Этажи для руководства. Он будет на одном из них. Люди в строгих деловых костюмах проносятся мимо, задевая меня локтями или сумками, словно меня вообще нет на этом тротуаре. Я не до конца уверена, что это — внезапный приступ головокружения или животный ужас, но мне хочется забиться обратно в машину и попросить водителя отвезти меня домой.

— Нам нужно заходить, мисс, — я напрягаюсь от голоса водителя. — Господин Руффо ждет.

— Да, конечно. — Засунув руки в карманы толстовки, я следую за мужчиной через вестибюль, облицованный темно-синим мрамором, к ряду лифтов.

Я не спала прошлой ночью. Совсем. Не помню, когда в последний раз ела и что это было. Чувствую, что вот-вот рухну бесформенным мешком. И морально, и физически я вымотана. Со вчерашнего обеда не могу связно мыслить. С тех пор как мне нанесли этот двойной, а потом и тройной нокаутирующий удар, который разбил все мои надежды куда эффективнее, чем прогноз доктора Рейнольдс для мамы. Я сейчас не в том состоянии, чтобы разговаривать с Руффо, но его человек не оставил мне выбора. Хотя чего я ждала. Никто никогда не смеет ослушаться приказа влиятельного члена Семьи. Особенно если этот человек — Адриано Руффо.

О чем он вообще может хотеть со мной поговорить? И почему сейчас, вдруг? О его жене? Прошли месяцы с тех пор, как я застала его с ее трупом, и он ничего с этим не сделал, так что дело точно не в этом.

Я не видела его неделями, с самого его отъезда в Нью-Йорк. Он не заезжал к Спада в последнее время, а я все это время ходила как в тумане из-за него. Но я ужасно боялась встречи с ним. Боялась, что он каким-то чудом раскусит, что мне снилось, как я его целую. Что этот сон до сих пор иногда меня преследует. Боже, когда речь заходит о Руффо, меня всегда разрывают противоречия. Словно маятник, который швыряет меня от влечения к нему до панического страха. А теперь, когда меня вот так вызвали, я вся на нервах.

Мы заходим в лифт, водитель подносит ключ-карту к считывателю, затем вводит шестизначный код. Он не нажимает кнопку конкретного этажа, но кабина все равно едет вверх. Прижавшись спиной к блестящей металлической стене, я смотрю на табло с меняющимися цифрами. Мы приближаемся к последнему — тридцать второму этажу, — когда цифры гаснут, но лифт продолжает ползти вверх. Наконец, он замедляется и останавливается.

Двери бесшумно раздвигаются, открывая элегантный, роскошный интерьер. Жемчужно-белые мраморные стены. Акценты из темного дерева и бронзы. Потолки высотой больше двенадцати футов. Великолепные произведения черно-белого абстрактного искусства. А посреди этого огромного, захватывающего дух пространства — стойка ресепшена с черной мраморной столешницей. Пустая, но все равно внушающая трепет. Охраняющая внушительные двойные двери.

— Прямо, в те двери. — Голос водителя едва не заставляет мое сердце выскочить из груди. — Я подожду в вестибюле. — Он придерживает дверь лифта, выпуская меня.

Я делаю несколько осторожных шагов по безупречному, похожему на стекло мраморному полу. Подошвы моих кед пищат о полированный камень. Звук тихий, едва слышный, но мне кажется, что он раскатывается громами по этому роскошному холлу.

Несмотря на изысканную красоту, пространство кажется холодным. Оглядываясь, я замечаю скульптуры, словно отлитые из бронзы. Фигуры людей в пугающих, неестественных позах — большинство, похоже, обнаженные — застыли в углах, и мне невольно кажется, что они следят за мной. Я вздрагиваю.

Передо мной высятся высокие двери. Темно-коричневые. С вырезанным геометрическим узором. Расходящейся волной.

Приоткрытые.

Позволяющие заглянуть в кабинет.

Сердцебиение учащается, словно пытаясь обогнать мои мысли. С каждым шагом стук в груди становится сильнее. Пока не начинает казаться, что грудная клетка вот-вот взорвется. Это не ново. Так бывает каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Адриано Руффо. Не могу точно сказать, от волнения это или от тревоги. Скорее от тревоги.

Я не стучу.

Дойдя до дверей, я просто вхожу. Не знаю почему. Привычка стучать и ждать разрешения войти въелась в меня задолго до того, как я начала работать на дона. Может, потому что хочу обмануть себя, заставить поверить, будто у меня есть хоть капля контроля над собственной жизнью.

Два шага через порог, и я резко останавливаюсь. Ошеломленная открывшимся видом. За огромной стеклянной стеной во всей красе раскинулись Бостонская гавань и силуэт города.

— Великолепно, не так ли?

Я резко оборачиваюсь на голос в дальнем углу комнаты. Руффо стоит у панорамных окон, не отрывая взгляда от пейзажа. Руки скрещены на груди, от этой позы мышцы рук напрягаются под тканью пиджака.

— Да, — хриплю я, не до конца понимая, отношу ли это к панораме за окном или к мужчине в этом кабинете. Стоя там, он источает власть, словно грозный правитель, обозревающий свои владения. — Почему я здесь, господин Руффо?

— Поскольку виновный в смерти моей жены еще не найден, расследование остается открытым. — Он поворачивает голову, пригвождая меня своим жестким, ледяным взглядом. Расстояние между нами словно сокращается. Если бы я не знала, что это не так, поклялась бы, что он всего в вытянутой руке от меня. — На этой неделе ко мне нагрянул детектив, ведущий дело, и задал дополнительные вопросы.

Я невольно делаю шаг назад.

— Я ничего не скажу, клянусь.

— Знаю. Садись и взгляни на это. — Он слегка кивает в сторону стола из красного дерева в центре кабинета и нескольких аккуратных стопок бумаг на нем. Хотя единственное кресло — это массивное директорское, придвинутое к столу. Полагаю, его.

— Вам нужно, чтобы я подписала какое-то заявление, соглашение о неразглашении? — спрашиваю я, подходя к столу. — Я подпишу что угод...

Остальные слова замирают, когда мой взгляд падает на первую страницу ближайшей стопки. Сверху выделено имя моей матери, а ниже — детализация ее последнего больничного счета. Что за черт?

Я падаю в кожаное кресло и листаю бумаги. Неоплаченные остатки. Предыдущие счета. Выписки по моей кредитке. А затем смета расходов на пред- и послеоперационный уход, если маму примут в лист ожидания и ей повезет найти донора. Даже без ее имени на странице я бы узнала эту сумму. Эта цифра преследует меня в кошмарах. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза. Каждый раз, когда чувствую на вкус слезы поражения.

— Я поручил своему личному врачу изучить случай твоей матери, — голос Руффо разрывает натянутую тишину.

Я вскидываю голову.

— Как вы получили доступ к ее медицинской карте?

— У меня есть средства. — Он все еще у окна в дальнем углу, но теперь его внимание приковано ко мне. — Похоже, у нее осталось не так много времени. И насколько я понимаю, она не переживет еще одну остановку сердца. Которая может случиться в любую секунду.

— Не говорите так! — я сдерживаю слезы, но они все равно катятся по щекам. — Она не умрет. Она нужна мне...

— Как бы то ни было, без пересадки у твоей матери нет надежды на выживание. Каждый день промедления — это опасная игра. — Его слова обрушиваются на меня тысячетонным грузом.

Застыв, я наблюдаю, как Руффо подходит к столу. Открывает верхний ящик, отодвигает ежедневник в кожаном переплете и достает папку, лежавшую под ним. Раскрыв ее, он раскладывает содержимое передо мной. Внутри что-то похожее на результаты лабораторного анализа с кучей непонятных надписей и цифр. Имя пациента в верхней строке замазано черным маркером, но под ним в графе пола указан мужской. Это явно не мамины анализы, но мой взгляд цепляется за желтый стикер, приклеенный к нижнему краю страницы. На нем одно слово, написанное жирными красными чернилами:

«ПОДХОДИТ»

— Очень жаль, что твою мать не одобрили и официально не внесли в список кандидатов на пересадку, — констатирует Руффо, и в его тоне проскальзывает та самая зловещая нотка. — Особенно сейчас, когда, похоже, найден подходящий донор.

Я моргаю, не отрывая взгляда от папки. Что происходит? Почему он мне это показывает? И какое отношение здоровье моей матери имеет к расследованию убийства?

— Наверное, ты в полном отчаянии. Когда тебе отказывают в одном источнике финансирования за другим. Благотворительный фонд, варианты, предложенные координатором по трансплантации. Уверен, Спада были бы рады помочь, но проблемы, с которыми столкнулся дон, случились так не вовремя, тебе не кажется?

Я поднимаю глаза, наши взгляды встречаются, и вдруг у меня внутри все обрывается, словно я пролетела вниз тридцать с лишним этажей.

— Это вы, — шепчу я. — Это вы все подстроили.

— Я.

Из моих глаз снова льются слезы.

— Зачем? — плачу я. — Зачем вы это сделали? Я никому не рассказала о том, что видела. И никогда не расскажу.

— Люди всегда действуют в своих интересах, малышка Айрис. Мне нужно больше, чем просто обещание на словах. Мне нужна гарантия.

— Гарантия?

Во мне вскипает ярость, сильнее всего, что я когда-либо чувствовала. Вскочив с кресла, я хватаю его за лацканы дорогого пиджака.

— Как вы смеете! Как вы смеете так играть людскими жизнями! — кричу я, дергая ткань. — Блокировать шансы моей матери попасть в лист ожидания на пересадку? Что за человек так поступает? — Словно я полностью потеряла контроль над собственным телом, мои руки истерично машут перед его лицом. — Ей нужна эта пересадка! Я скажу все, что вы хотите! Я сделаю что угодно!

— Сделаешь? — Его огромная ладонь смыкается на моем запястье, когда он наклоняется так близко, что его дыхание обжигает мне ухо. — Сделаешь все возможное, чтобы спасти жизнь своей матери?

— Да!

— Хорошо. — Он отпускает меня, затем обходит стол и садится на диван у барного шкафчика. Склоняет голову набок и просто смотрит на меня. Неужели он и правда придумывает какие-то безумные вещи, которые я должна сделать? Мне плевать. Я сделаю все, что он попросит.

— Выходи за меня замуж.

У меня отвисает челюсть.

— Что?

— Расследование может принять неожиданный оборот. В какой-то момент обвинению могут понадобиться твои показания. А как ты знаешь, супругов нельзя принудить свидетельствовать друг против друга.

Я смотрю на него в полном шоке, не в силах осмыслить услышанное.

— Здоровье твоей матери стремительно ухудшается. Ей нужна эта пересадка и нужна прямо сейчас. Соглашайся, и твои финансовые проблемы больше не проблема. Я оплачу все медицинские счета. А поскольку донор найден, миссис Фаббри немедленно сделают операцию по пересадке. Сегодня же.

Сегодня.

Это слово звенит в голове, как вой сирены. Даже если мама попадет в список, без денег больница никогда не согласится оперировать. Мы никогда не сможем оплатить уход до и после пересадки. Я могла бы поискать другую финансовую помощь, умолять о займе кого-то еще, но на это могли бы уйти дни, недели, годы. Мы бы потеряли донора.

Сегодня.

Доктор Рейнольдс подчеркивала, что время не терпит. Каждый день, каждая минута — это риск. Невозможно предсказать, когда у мамы может случиться очередной приступ. Я могу потерять ее завтра.

Или могу спасти ее сегодня.

Сегодня.

Если приму безумное предложение Руффо.

Я поворачиваюсь лицом к чудовищу, которое играет жизнью моей матери ради своих дурацких прихотей. Отсутствие каких-либо эмоций в его ледяном взгляде так очевидно, что по спине бежит дрожь. Ему плевать, умрет моя мама или нет. Неважно, случится ли это из-за его махинаций или просто так. Ему, наверное, вообще ни до кого нет дела, кроме себя самого.

Чудовище.

Он чудовище, и он хочет, чтобы я вышла за него замуж. Как я вообще могла считать его добрым?

Хотя сейчас это не имеет значения. Чтобы дать маме шанс на жизнь, я бы связала себя узами с трехглавым драконом на веки вечные.

— Я согласна, — хриплю я.

Ледяные глаза Руффо не отрываются от моих, пока он тянется в карман и достает телефон. Набрав номер, он подносит его к уху.

— Приступайте.

Одно слово.

Словно все уже запущено.

— Хочешь что-нибудь узнать о доноре? — спрашивает он.

При других обстоятельствах я бы захотела. Но не сейчас. Каждая секунда на счету, когда мамино сердце — это тикающая бомба замедленного действия. Я благодарна за его жертву. Могу полностью посочувствовать его семье. Но я не могу вынести мысли о еще одной смерти. О том, что еще один человек лишится жизни. Даже если эта потеря даст маме шанс жить.

— Не сейчас, — хриплю я. — Пожалуйста. Просто сделайте так, чтобы пересадка состоялась сегодня.

Его взгляд не дрогнул, когда он возвращается к столу и достает из ящика другую папку. На этот раз передо мной явно юридический документ. Верхняя половина страницы говорит мне все, что нужно. Договор купли-продажи. Или что-то в этом роде. Это пожизненный контракт, по которому я продаю себя в браке. Каждое поле заполнено. Мое имя. Дата. Не хватает только моей подписи. Прямо там, рядом с аккуратным и тщательным почерком Адриано Руффо.

— Церемония состоится через три месяца. Этого должно хватить, чтобы твоя мать восстановилась. — Рука Руффо попадает в мое поле зрения, когда он кладет толстую черно-бронзовую ручку поверх бумаги. — В любом случае, с сегодняшнего дня ты официально моя.

Как бы сильно я ни сосредотачивалась на ручке, моя рука не тянется к ней.

— Зачем? — всхлипываю я. Зачем вы это делаете? Почему вы должны быть таким злым? Я смотрю на него.

Дрожь сотрясает мое тело от силы его холодного взгляда.

— Ты же хочешь, чтобы я спас жизнь твоей матери, не так ли, малышка Айрис?

Я хватаю ручку и пишу свое имя на пунктирной линии.

Звук открывающейся двери привлекает мое внимание. Входят двое мужчин. Один моложе, одет в полностью черный костюм. Другой, похоже, примерно одного возраста с моей матерью, может, на пару лет старше, он в простых джинсах и бледно-голубой футболке.

— Перевод денег подтвержден? — спрашивает Руффо. Он нависает рядом со мной, пока я продолжаю занимать его кресло. Возвышается надо мной, как зловещая тень.

— Да, дочь только что сообщила. — Мужчина в джинсах кивает и останавливается в паре футов от стола. Он нервно потирает руки.

— Хорошо. — Руффо кивает. — Как мы и обсуждали, вашего внука завтра же с утра первым рейсом отправят в Токио, а на следующий день начнут лечение.

— Спасибо, — говорит пожилой мужчина, а я отвожу взгляд, чувствуя неловкость от того, что присутствую при явно личном разговоре. — Я готов, сэр.

Легкое прикосновение к подбородку заставляет меня вздрогнуть.

— Закрой глаза, малышка Айрис. — Хриплый шепот Руффо звучит прямо у моего уха, пока он убирает выбившуюся прядь моих волос.

— Зачем?

— Сейчас же. Пожалуйста.

Тяжело сглотнув, я зажмуриваюсь, пока меня накрывает ужас.

— Давай. — Приказ Руффо, кажется, заполняет все свободное пространство.

И тут в комнате раздается выстрел.

Мои глаза распахиваются, и беззвучный крик застревает в горле, пока я в ужасе и оцепенении наблюдаю, как мужчина в джинсах падает на колени. Прямо там, посреди кабинета. Пистолет выпадает из его руки, со звоном катясь по полированному мрамору. Кровь хлещет из его виска, заливая щеку и нос, капая на голубую футболку. Его глаза все еще открыты, смотрят куда-то за мою спину. Я почти вижу, как гаснет в них свет. С его губ срывается сдавленный стон, и он падает на бок.

Я не могу дышать. Не хватает воздуха. Словно гигантская рука сжимает мое горло. Я хватаю ртом воздух. Под головой мужчины расползается огромное красное пятно. Растет и растет, и растет, словно тянется ко мне.

Мое сердце колотится так сильно.

В ушах все еще звенит.

Пока...

Не опускается тишина. Абсолютная. Она распространяется вокруг меня.

Мир перед моими глазами, кажется, останавливается. Замирая кадром на этой жуткой сцене.

Мужчина только что застрелился.

Шаги.

Ровные. Методичные. Нарушающие вакуум внутри.

Руффо подходит к мертвецу и приседает, проверяет пульс. Через несколько секунд кивает. Словно отвечая на безмолвную команду, двери кабинета распахиваются, и в комнату врывается бригада медиков. Начинается суматоха. Мертвеца грузят на каталку. Делают непрямой массаж сердца. Вдыхают в него воздух через какой-то сжимаемый мешок и маску.

Это не имеет смысла.

Ничего не имеет смысла.

Мужчина в черном костюме выходит вслед за парамедиками, закрывая за собой дверь без всякой спешки. Словно вынос мертвецов из этого места — обычное дело.

— Не волнуйся.

Ладонь касается моего плеча. Прикосновение легкое, едва ощутимое. И все же оно обжигает. Та боль, что бывает от сильного холода.

По коже бегут мурашки. Дрожь и озноб сотрясают тело.

— Я нанял лучших. Его сердце будет в порядке.

Я все еще таращусь на теперь уже закрытую дверь. Все еще слышу затихающие звуки суеты.

— Его... сердце?

— Да. Моя машина ждет тебя внизу. Иди забирай свою мать. Ее переводят в частную клинику.

Мой мозг наконец начинает догонять. Осознание того, что только что произошло, бьет меня прямо в грудь. Сшибает с ног, словно тысячефунтовый молот. Крушит меня под горой ужаса. Сметая все на своем пути.

Сердце.

Донор.

Меня начинает трясти.

Он спросил, хочу ли я узнать о доноре. Я сказала, не сейчас. Я не хотела думать о еще одной смерти.

— Все будет хорошо, малышка Айрис.

Не будет. Ничего и никогда больше не будет хорошо.

— Что я наделала? — шепчу я, выдавливая слова сквозь ком в горле.

— Ничего. — Голос Руффо, достаточно холодный, чтобы заморозить кровь, окутывает меня ледяным туманом, просачиваясь под кожу. — Ты просто присутствовала при сделке, не более. Никто его не заставлял. Я просто дал ему выбор. Его сердце в обмен на жизнь его внука. Он сделал выбор.

Секунда тишины.

— Твоей матери нужно новое сердце. И я достал его для тебя. — Он кивает в сторону двери. — Давай проследим, чтобы оно не пропало зря. Иди.

Вскочив с его кресла, я бегу через кабинет к двери. По просторному помещению, которое кажется современной версией древней гробницы. Подальше от мужчины, который заставил меня обменять жизнь моей матери на чужую.