Очередное утро начинается с сырости — не в душе, в буквальном смысле. Большую часть недели шли дожди.

Всё в замке отсырело, простыни липнут к коже, в коридорах пахнет какой-то… тиной, мокрым камнем и немного плесенью. И надо бы как-то это решать, возможно топить или чинить остекление. Но надо ли, если через год я стану мебелью. Я не буду ни есть, ни чувствовать холода, ха-ха.

Так, долой черный юмор. У меня тут еще письмо. Всё еще.

Я читаю его второй день подряд — так, будто от этого изменится смысл. Морис, папа Бэлль, пишет коротко и чётко: мастерская закрылась, хозяин исчез, приходят странные люди, спрашивают о нём, обо мне. Один был в форме.

Я пока не решаюсь отвечать. Не знаю, что сказать. Что я живу в замке, где всё скрипит, как старый чемодан? Где мебель разговаривает? Где… ну ладно, об этом Морису точно не нужно знать. Он видел, что со мной все в порядке и этого достаточно. Но понять бы, что там происходит.

Я кладу письмо обратно в ящик, обещая подумать над этим и выхожу из кухни. И сталкиваюсь с запахом. Точнее, с ЗАПАХОМ. Он такой плотный, что им можно подпирать двери. Мокрая шерсть, старая обувь, будто псина под дождь попала.

Я уже знаю, кто это. Не успеваю даже вдохнуть по-человечески, как он появляется в проёме.

— Ты опять здесь, — рычит Чудовище. О, поглядите-ка, обиженка вернулась в плохом настроении.

— А ты явно не мылся, — отвечаю я, затыкая нос рукавом.

Он моргает. Один глаз чуть прищурен, другой приоткрыт — вечно перекошенный от недовольства, как у подростка, которому велели вынести мусор.

— Я не обязан, — бубнит он.

— Обязан, — парирую я. — Пахнешь так, что мухи сбиваются в кружок и молятся. Я проснулась от того, что одна билась о потолок, чтобы наконец сдохнуть.

Он замирает. Потом фыркает. Потом нюхает себя. И… отшатывается.

— Это всё из-за тебя!

— Ну конечно, я и дождь вызвала, чтобы ты замок провонял, — говорю я. — А вообще, знаешь, что делают с животными, если они не следят за гигиеной?

Он буквально взрывается от ярости и орёт, как резанный.

— Я не животное!

Даже волосы назад отбросило, как от сквозняка. Надо же, сила голоса!

— Тем не менее, ты зарос шерстью. Так вот, брить их начинают, — заявляю я с нажимом. — А ты точно не хочешь, чтобы я притащила ножницы и начала тебя вычёсывать. Думаю, с тебя бы слетело поллица. Или шерсть с ушами.

Он тут же теряется и мотает головой, шевеля ушами. Это выглядит даже забавно. Только что был грозный и злой, теперь растерянный.

Он вообще больше похож на большого, ворчливого подростка, чем на кого-то пугающего. Ему бы пижаму и мультики.

— Я не знаю, как, — бормочет он наконец. Тихо, почти неслышно.

— Что — как?

— Мыться, — моргает он. — Там в купальне... странно. И скользко. И всё мокро.

И я вдруг понимаю: он правда не умеет. То есть он, возможно, когда-то умел — но давно. Очень давно. А потом… потом стал вот этим. И теперь всё заново. Помню, я тратила час на мытье головы, когда отрастила длинные волосы. А тут везде — длинные волосы. Но, погодите-ка. Как же он не мылся все эти дофига лет? Иди это Волшебница тоже держала под контролем, как еду, а потом все отозвала, когда рассердилась? Пфффф. Ладно, не так важно, но с запахом мокрой псины я смириться не могу. Никак.

— Ладно, давай так, — говорю я. — Я покажу, где что лежит, чем пользоваться и как. А ты дальше сам.

Он кивает — с тем видом, как будто я его только что приговорила к пытке. Ну, может, немного и приговорила.

В купальне пахнет каменной прохладой и влажным полотном. Я показываю, где мыло, где таз, где ведро. Он стоит на пороге, переминается с лапы на лапу.

— Я оставлю тебе три ведра с горячей водой, а потом тебе принесут еще пару ведер. Плескай на себя, не бойся, — говорю я. — И вот, тебе мыло с ромашкой. Я проверяла — шерсть не облезет.

— Ты уверена?

— Ну, если облезет — проще будет тебя вычесывать.

Он рычит, а я быстренько выскальзываю за дверь.

Не менее, чем через час я слышу, как он вываливается в коридор — мокрый, всклокоченный и обернутый в полотенца. Пахнет в этот раз нормально. Ура, мы не задохнемся.

Я делаю вид, что не замечаю. Он делает вид, что всё это было по его доброй воле. Ну, видимо, ему надо сохранить лицо, так что мешать не буду.

Но в голове у меня всё тот же вопрос: что происходит в городе?

И как долго я ещё смогу быть здесь — между полками, между письмами, между запахом мыла и тревожной тишиной?

Завтра надо поговорить с Гастоном, когда он придет. А я надеюсь, что он придет, потому что обещал раз в неделю и неделя эта уже прошла. Я честно пытаюсь не думать о том, что хочу его увидеть. Просто… Просто мне нужны новости. И я их получу. Очень осторожно.

Скорее бы завтра!