Мы переступаем порог тёмного зала, и холод старинных стен тут же обнимает за плечи. За окном сплошной серый занавес дождя, капли дробно стучат по стеклу, словно пытаются что-то сообщить. Воздух густой, пропитан запахом старого дерева и воска. Мне кажется, я слышу, как тикают невидимые часы, отсчитывая мгновения, которые уже не вернуть.

Габриэль хозяйским жестом закрывает за нами дверь. В тишине его шаги звучат непривычно громко. Он проходит вперёд, хлопает за моей спиной в ладоши — и по углам вспыхивают приглушённые светильники. Мягкий янтарный свет выхватывает из полумрака резные карнизы, тяжёлые портьеры, массивный книжный шкаф, доверху забитый томами в кожаных переплётах.

— Присаживайся, sweetie (англ. — лапочка), — кивает он на уже знакомый диван у стены, игнорируя наличие кресла, которое я облюбовала в прошлый раз.

Я медленно опускаюсь на край, ощущая, как ткань подаётся под весом. Спину покалывает от напряжения. Всё здесь кажется… неправильным. Не частью терапии. Но я ведь сама согласилась прийти к нему домой вновь…

Габи не садится напротив. Он слегка медлит, словно глубоко задумавшись, а потом неожиданно опускается рядом, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах кожи — терпкий и пробуждающий что-то низменное... Прежде чем я успеваю отреагировать, он ложится, кладёт голову на мои колени.

И моё сердце сбивается с ритма.

— Так… спокойнее, — тихо шепчет он, закрывая глаза. — Давай болтать…?

Я скованно смотрю на его лицо, расслабленное и умиротворенное в полумраке. Густые темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Всё ещё не могу отойти от прикосновения его губ — внезапный, обжигающий поцелуй, который не должен был случиться ни при каких обстоятельствах. Под кожей расползаются торопливые мурашки. Меня сложно вывести из себя или сбить с толку, но этому чудовищу удается буквально по щелчку пальцев…

И кстати, мои пальцы невольно дрожат. Я должна встать. Должна напомнить о правилах. Но его дыхание ровное, почти сонное, и я ловлю себя на том, что трогаю подушечками его жестковатые волнистые волосы — осторожно, будто касаюсь чего-то хрупкого.

Дождь за окном усиливается. Стекло покрывается разводами, словно слёзы на чужом лице.

— Драгоценная моя, чего молчишь? — тихо говорит он с легкой укоризной в голосе, не открывая глаз. — Я слышу, как ты думаешь. О чём? Хочешь меня бросить…? — обиженно хмурит брови, а меня выворачивает изнутри от того, сколько же личностей скрывается в этом человеке, и как легко можно переключить его настроение.

Если откровенно отвечать на поставленный вопрос, то я думаю о том, что всё это страшно неправильно. О том, что мне хочется провести ладонью по его щеке. О том, что границы, которые я строила годами, сейчас кажутся тонкими, как паутина.

— Я думаю… — мой голос звучит чуждо, будто принадлежит кому-то другому, — о твоих шрамах на спине. Кто это с тобой делает…? За что тебя бьют…?

Он улыбается. Широко, по-мальчишески.

— Шрамы украшают мужчину, ты в курсе? — кокетливо интересуется, глядя на меня кристальным драгоценным взглядом сине — зелёных глаз из-под опущенных ресниц. — Меня просто хотят сделать ещё красивее, чем я уже есть, надменно выгибает бровь и снова прикрывает веки. Нет, ну, скажи — красивый же? — снова распахивает очи, требуя от меня ответ на свой странный вопрос.

— Красивый, — честно отвечаю, немного помедлив.

Глупо это скрывать, но, несмотря на свою внутреннюю черноту и моральное уродство, этот мужчина чертовски привлекателен внешне. Даже слишком. Так будто, когда где-то на небе раздавали доброту, свет и сострадание, он стоял в очереди за красотой.

— Ты тоже хорошенькая, — довольно щурится, ёрзает и устраивается поудобнее, складывая крепкие ладони с длинными, словно музыкальными, пальцами на груди.

— Не льсти. Это неправда, — машинально фыркаю, вспоминая каждую свою встречу с зеркалом. Я не хорошенькая. Не страшная. Не красивая. Я стала ни-ка-ка-я. Серая и безликая, словно чья-то тень.

— Ты со мной сейчас споришь? — недовольно уточняет, угрожающе приоткрыв один глаз.

— Рассуждаю, делюсь своим мнением. Это нормально для друзей, вступать в конфликт интересов, — мягко объясняюсь, ощущая жар, исходящий от его затылка на своих бедрах.

— Ага, — послушно кивает, усваивая информацию. — Но я же имею права быть с ним не согласен?

— Конечно…

— Ну, и славно, я не согласен.

— Габи, — осторожно начинаю, понимая, что мы уходим от темы. — Ты не расскажешь мне о человеке, которого, — на мгновение прикусываю язык, прикидывая в уме, как бы лучше сформулировать.

— Убил? — охотно мне помогает, снова приоткрыв свои акварельные сверкающие глаза.

— Да…

— Фи, сладкая, — брезгливо морщится, словно закинул в рот целую горсть лимона. — Нам что, больше не о чем поговорить? Может, ты ещё хочешь побеседовать о помойных крысах? Тараканах на общественных кухнях…? Или какая мерзость там тебе ещё нравится…

— Тебе был неприятен этот человек, — делаю логичный вывод, наблюдая за тем, как на его красивом лице отображается целый спектр эмоций, связанный с ненавистью и пренебрежением.

— Ты очень проницательна, моя милая, ты в курсе…?

— Вы не поделили девушку…? Я помню, ты что-то говорил… Её звали Мария? — пытаюсь цепляться за маленькие крючки, чтобы никуда не съезжать с единственного важного момента.

— Да, так её звали, ага, — охотно соглашается, и я замечаю, как между изломанных бровей вразлет залегает глубокая складка.

— Ты любил её…?

— Она была неидеальна, конечно, — глубоко вздыхает и еле заметно пожимает плечами. — Но разве можно не любить свою мать…?