Глава пятая. Каникулы

Все радовались тому, что следующий день был выходной, и долго просидели за завтраком, пока миссис Джо вдруг не воскликнула:

– Глядите-ка, собака!

На пороге появилась крупная борзая – пес стоял неподвижно, не сводя глаз с Дана.

– Привет, дружище! Не мог подождать, когда я за тобой приду? Сам отвязался потихоньку? Ну, теперь крепись и сноси порку, как положено мужчине! – обратился к нему Дан, поднимаясь навстречу; пес встал на задние лапы, чтобы заглянуть хозяину в лицо, и гавкнул, будто бы решительно отрицая, что повинен в непослушании.

– Ну ладно. Дон всегда говорит правду. – Дан обнял здоровенного пса, а потом добавил, глянув в окно, – вдалеке появились две фигуры, конская и человеческая: – Я свои пожитки на ночь оставил в гостинице – не знал ведь, что тут у вас и как. Пойдемте, познакомлю вас с Окту, моей кобылой-мустангом. Писаная красавица.

Дан выскочил из комнаты, остальные поспешили за ним, чтобы поприветствовать новых гостей.

Оказалось, что лошадь пытается подняться по ступеням, настолько ей не терпелось воссоединиться с хозяином; ее несчастный вожатый с трудом ее сдерживал.

– Пусти ее, – распорядился Дан. – Она лазает, как кошка, и прыгает, как олениха. Ну, девочка, хочешь в галоп? – спросил он, когда его красавица забралась на ступени и радостно заржала – он погладил ее по храпу и хлопнул по блестящему боку.

– Да, от такой лошади и я бы не отказался, – заметил Тед, преисполненный восторга и восхищения; именно ему предстояло заботиться об Окту на время отсутствия Дана.

– А какие глаза умные! Кажется, сейчас заговорит, – добавила миссис Джо.

– Она, в принципе, умеет говорить на человеческом языке. И почти все понимает. Верно, старушка? – И Дан прижался щекой к ее щеке – было видно, что вороная кобылка ему очень дорога.

– А что значит «Окту»? – поинтересовался Роб.

– Молния. Очень подходящая кличка, скоро сам увидишь. Черный Ястреб отдал мне ее в обмен на мою винтовку, и чего только мы вдвоем с тех пор не навидались. Она не раз спасала мне жизнь. Видите этот шрам?

Дан указал на небольшой шрам, полускрытый под длинной гривой; обняв Окту рукой за холку, он поведал его историю:

– Мы с Черным Ястребом как-то охотились на буйвола, но отыскали его далеко не сразу; припасы у нас закончились, а до Красной Оленьей реки, где находилось наше стойбище, была добрая сотня миль. Я уж решил, что нам конец, но мой храбрый приятель заявил: «Сейчас покажу, как мы протянем до тех пор, когда отыщем стадо». Мы как раз расседлали коней на ночь у небольшого пруда, рядом не было ни одной живой души, даже ни птички, вид на прерию открывался на много миль. И что, как вы думаете, мы сделали? – Дан взглянул на лица своих слушателей.

– Накопали червей, как это делают австралийцы, – предположил Роб.

– Наварили травы или листьев, – высказалась миссис Джо.

– Может, набили желудки глиной – мы читали, что дикари иногда так поступают, – вставил мистер Баэр.

– Убили одну лошадь! – воскликнул Тед, которому очень хотелось хоть небольшого кровопролития.

– Нет, но взяли у одной немного крови. Вот здесь, глядите. Наполнили жестяную кружку, положили туда листья полыни, добавили воды, развели костерок и подогрели. Вкусно получилось, и мы крепко уснули.

– Вряд ли Окту это понравилось. – Джози погладила лошадку, глядя на нее с искренним сочувствием.

– Да она и ухом не повела. Черный Ястреб сказал, что мы так продержимся несколько дней и даже сможем двигаться при этом вперед – лошадям ничего не будет. Но на следующее утро мы все же отыскали буйволов, и я застрелил того самого, чью голову вам привез, – можно повесить ее на стену и распугать всех крыс. Свирепая морда, сами увидите.

– А зачем этот ремень? – поинтересовался Тед, внимательно исследовавший индейское седло: один повод с трензелем, тут же лассо; вокруг шеи шла кожаная петля, о которой он и спросил.

– Мы за него держимся, когда приходится лежать у лошади на боку, противоположном от врага, и стрелять из-под шеи на круговом галопе. Я тебе покажу.

Дан вскочил в седло, спустился с лестницы и погнал лошадь по лужайке: он то сидел у Окту на спине, то скрывался до половины, повиснув на поводе и стремени, то соскакивал и бежал рядом – она явно наслаждалась этим спектаклем; Дон мчался следом в несказанном собачьем восторге: он вновь был на свободе и рядом с друзьями.

Зрелище было великолепное: три диких создания наслаждались скачкой, и столько было в них энергии, грации и свободы, что ухоженная лужайка на миг предстала прерией, а зрители почувствовали, что после этого соприкосновения с другой жизнью собственная кажется им очень тихой и бесцветной.

– Это лучше всякого цирка! – воскликнула миссис Джо, которой очень захотелось стать девочкой и промчаться галопом на этом скакуне – пойманной молнии. – Предчувствую, что работы у Нан будет хоть отбавляй – только успевай чинить кости, потому что Тед переломает их себе все до последней, пытаясь сравняться с Даном.

– Несколько падений не повредит, а новое удовольствие и новая ответственность, безусловно, пойдут ему на пользу. С другой стороны, боюсь, Дан не сможет ходить за плугом, привыкнув к такому Пегасу, – откликнулся мистер Баэр, а вороная кобылка тем временем перескочила через калитку, промчалась по дорожке, остановилась по первому же слову и стояла, вздрагивая от возбуждения; Дан же спрыгнул на землю и дожидался аплодисментов.

Зрители на них не поскупились, причем его любимице явно досталось больше, чем ему самому. Тед потребовал, чтобы урок езды ему дали немедленно, и очень быстро освоился в непривычном седле. Окту оказалась послушной, как ягненок, поэтому он поехал рысью в сторону колледжа – хвастаться. С холма торопливо спустилась Бесс – она видела скачку издалека; все собрались на веранде, Дан же сдернул покрывало с большого ящика, который срочная почта «скинула» перед дверью – выражаясь его собственными словами.

Дан обычно путешествовал налегке, по-походному, и терпеть не мог, чтобы багаж превосходил объемы его видавшего виды саквояжа. Но раз уж теперь у него завелись кое-какие деньги, он решил обременить себя небольшой коллекцией трофеев, которые добыл луком и копьем, и привезти их домой, в дар друзьям.

«Нас тут моль загрызет», – подумала миссис Джо, когда из ящика появилась лохматая голова, за ней – коврик из волчьей шкуры, чтобы ставить на него ноги, медвежья шкура – для того же употребления в кабинете у профессора – и индейские наряды, разукрашенные лисьими хвостами, для мальчиков.

Отличные вещи, не очень подходящие для теплого июльского дня, но приняты они были с восторгом. Тед с Джози немедленно «нарядились», разучили боевую пляску и принялись изумлять своих друзей дикими скачками по дому и саду, с томагавками, луками и стрелами в руках – успокоились они, только когда устали.

Красочные птичьи крылья, пышная трава из пампасов, ожерелья из раковин и прекрасные изделия из бисера, коры и перьев очень порадовали девочек. Минералы, наконечники стрел и неумелые зарисовки заинтересовали профессора, а когда ящик опустел, Дан презентовал мистеру Лори отдельный подарок – несколько индейских песен-плачей, записанных на бересте.

– Для полноты картины нам теперь не хватает только вигвама. Меня так и подмывает накормить вас за ужином кукурузными лепешками и сушеным мясом, храбрые мои воины. После такого зрелища никто не станет есть баранину с горошком, – заметила миссис Джо, обозревая живописный беспорядок в длинной прихожей, где на цветастых коврах тут и там возлежали фигуры, украшенные перьями, мокасинами и бисером.

– Лосиные носы, языки буйволов, бифштексы из медвежатины и жареный костный мозг мне больше по вкусу, но я не против смены меню; так что несите сюда барашка и это ваше зеленое мясо, – ответил Дан изнутри ящика, где он величественно расселся, будто вождь в окружении своего племени, а у ног его вытянулся могучий пес.

Девочки принялись разбирать его вещи, однако далеко не продвинулись; до какого бы предмета они ни дотрагивались, оказывалось, что у него есть собственная история – захватывающая, смешная или невероятная; в общем, они так толком ничего и не сделали, пока мистер Лори не увел Дана.

Как раз начались летние каникулы, и как любопытно было смотреть на замечательные перемены, которые приезд Дана и Эмиля привнес в тихую жизнь кружка ученых людей; с ними будто налетел живительный порыв свежего ветра. Многие студенты оставались на время каникул в колледже, а в Пламфилде и на Парнасе старались, как могли, скрасить их жизнь удовольствиями – ведь большинство были родом из дальних штатов, из бедных семей, возможностей развлекаться и приобщаться к культуре у них было мало. Эмиль, благодаря своему обаянию, пользовался колоссальной популярностью и среди юношей, и среди девушек и постоянно вращался в обществе, как это принято у моряков; Дан же явно робел при виде «прелестных ученых барышень», отмалчивался, оказавшись в их кругу, и смотрел на них, точно орел на стайку голубок. Сойтись со студентами ему оказалось проще, и он сразу же превратился в их героя. Дану пошло на пользу их искреннее восхищение его по-настоящему мужскими достижениями, ибо он очень остро ощущал пробелы в собственном образовании и часто гадал, не найдется ли в книгах уроков не менее ценных, чем те, которые он черпал из богато проиллюстрированного тома Природы. Несмотря на его молчаливость, девушки открыли для себя его многочисленные достоинства и взирали на Испанца (такое ему дали прозвище) с явственной благосклонностью; дело в том, что его черные глаза оказались куда красноречивее языка, так что добросердечные создания самыми разными прелестными способами выказывали ему свою дружескую заинтересованность.

Дан это видел и старался соответствовать – не давая воли языку, окорачивая себя в грубоватости и вообще следя за тем, какое впечатление производят его слова и поступки, – ему очень хотелось прослыть воспитанным человеком. Дружеское общение согрело его одинокое сердце, просвещенное окружение подвигало проявлять лучшие стороны характера, а перемены, которые произошли за время его отсутствия и в других, и в нем самом, сделали родной дом едва ли не новым миром. После жизни в Калифорнии в нем казалось покойно и уютно – вокруг знакомые лица, помогающие забыть многое из того, о чем сам он сожалел, и поддерживающие в нем решимость окончательно завоевать доверие этих славных юношей и уважение этих невинных дев.

Итак, днем были конные прогулки, гребля и пикники, по вечерам – музыка, танцы и театральные представления; все сходились на том, что таких веселых каникул не случалось уже много лет. Бесс сдержала слово: ее любимая глина покрывалась пылью, она же развлекалась с друзьями или занималась музыкой под руководством отца, который радовался свежим розам, расцветавшим на ее щеках, и смеху, который разогнал былую ее мечтательную задумчивость. Джози меньше ругалась с Тедом, поскольку Дан умел так на нее посмотреть, что она сразу же затихала, – и почти столь же благотворное действие он оказывал и на ее буйного кузена. Что касается этого непоседливого юноши, ему больше других помогла Окту: ее чары полностью затмили очарование велосипеда, который до того был главной отрадой его сердца. Он с утра до ночи скакал на неутомимой лошадке и стал заметно крепчать – к великой радости матери, которая опасалась, что ее бобовый стебелек растет слишком стремительно в ущерб здоровью.

Деми, у которого деловая жизнь вызывала скуку, в свободное время утешался тем, что фотографировал всех, кого ему удавалось уговорить посидеть или постоять смирно, – неудач было множество, но выходили и совершенно замечательные снимки, ибо ему случалось очень выигрышно сгруппировать позировавших, а еще он обладал недюжинным терпением. Он, можно сказать, смотрел на мир через объектив своего фотоаппарата, и ему, похоже, страшно нравилось разглядывать своих ближних прищуренным взглядом из-под черного чехла. Дан был его отрадой – он получался замечательно и охотно позировал в мексиканском костюме, с лошадью и псом – всем хотелось получить отпечатки этих прекрасных снимков. Другой любимой натурщицей Деми была Бесс; в итоге он получил приз Выставки любительской фотографии за портрет кузины, на котором ее лицо, частично скрытое волосами, выступало из облака белого кружева, наброшенного на плечи. Гордый художник раздаривал отпечатки направо и налево; мы впоследствии расскажем трогательную историю одного из них.

Перед долгой разлукой Нат старался проводить каждую свободную минутку рядом с Дейзи; миссис Мег слегка смягчилась, ибо ей представлялось, что расставание полностью излечит его от этой неуместной привязанности. Дейзи редко высказывалась на эту тему, но, когда оставалась одна, на ее нежное личико набегала грусть, а на платочек, на котором она с отменной аккуратностью вышила метку собственными волосами, скатывались несколько тихих слезинок. Она была уверена в том, что Нат ее не забудет, а вот собственная жизнь представлялась ей очень тоскливой без славного парнишки, с которым она дружила еще со времен игрушечной кухоньки и детских признаний на старой иве. Она была старомодной дочерью, покорной и ответственной, а к матери относилась с такой почтительностью, что всякое слово той становилось законом; ну а раз любовь под запретом, должно хватить и дружбы. Вот она и держала свои мелкие горести в себе, жизнерадостно улыбалась Нату и старалась украсить последние дни его пребывания в родном доме всевозможными удобствами и удовольствиями – от разумных советов и ласковых слов до полностью укомплектованного швейного набора на его будущее холостяцкое существование и коробочки лакомств для путешествия.

Все время, свободное от учебы, Том и Нан проводили в Пламфилде, деля со старыми друзьями летние удовольствия; следующий рейс Эмиля обещал быть долгим, срок отсутствия Ната – неопределенным, а что касается Дана, никто и вовсе не знал, когда он теперь появится. Молодые люди чувствовали, что вступают в серьезную пору жизни, и, наслаждаясь старой компанией в погожие летние деньки, осознавали, что уже не дети, а потому, в перерывах между весельем, заводили рассудительные беседы о своих планах и надеждах – им важно было поделиться ими и помочь друг другу, прежде чем жизнь разведет их в стороны, каждого по своей стезе.

В запасе у них оставалось всего несколько недель; и вот «Бренда» была готова к отплытию, Нату предстояло пуститься в путь из Нью-Йорка, Дан решил съездить его проводить; собственные планы успели оформиться у него в голове, и ему не терпелось приступить к их осуществлению. На Парнасе устроили в честь отбывающих прощальные танцы – все явились в лучших своих одеждах и в прекрасном настроении. Приехали Джордж и Долли, привезя с собой дух и утонченность Гарварда; приятно было смотреть на их сшитые по мерке костюмы и «мятые шляпы» – так Джози поименовала особую гордость и отраду их мальчишеских душ. Джек с Недом прислали наилучшие пожелания и искренние сожаления – но никто не скорбел из-за их отсутствия, ибо они принадлежали к тем, кого миссис Джо именовала своими «неудачами». Бедняга Том, как всегда, попал в переделку, облив голову какой-то чрезвычайно вонючей жидкостью в тщетной надежде заставить свои кудряшки распрямиться, как оно тогда было модно. Увы, непокорные лохмы лишь встали дыбом, а запах, как от нескольких парикмахерских, прилип к нему накрепко, несмотря на отчаянные попытки его истребить. Нан его к себе не подпускала и отмахивалась веером, едва его заметив; это была рана в самое сердце, и Том ощущал себя пери, изгнанной из рая^[50]. Разумеется, друзья нещадно над ним потешались, и одна лишь неистребимая природная жизнерадостность удержала его от отчаяния.

Эмиль щеголял в новенькой форме и танцевал с самозабвением, ве́домым лишь морякам. Он так и летал по залу, и партнерши быстро выдыхались, пытаясь за ним успеть; тем не менее все девушки объявляли, что ведет он – будто ангел: действительно, несмотря на стремительность, он никогда ни с кем не сталкивался; словом, Эмиль был счастлив и не испытывал недостатка в барышнях, желавших сделать его своим лоцманом.

Поскольку официального костюма у Дана не было, его уговорили одеться в мексиканский наряд – он чувствовал себя вполне вольготно в штанах с многочисленными пуговицами и просторной куртке с цветастым кушаком, щеголевато закидывал яркий плед на плечо и производил неизгладимое впечатление, когда, звеня длинными шпорами, учил Джози новым для нее танцам или восхищенно закатывал глаза, глядя вслед некоторым юным блондинкам, заговорить с которыми он не решался.

Мамочки восседали в алькове, оделяя молодежь булавками, улыбками и добрым словом – всех, особенно неуклюжих юнцов, которым подобные мероприятия были в новинку, и робких барышень, стеснявшихся своих вылинявших муслиновых платьев и стираных-перестираных перчаток. Приятно было видеть статную миссис Эми, которая шествовала под руку с рослым сельским юношей, выделявшимся грубыми сапогами и высоким лбом, или миссис Джо, плясавшую, как девчонка, с застенчивым пареньком, руки которого ходили вверх-вниз, точно ручки насоса, а лицо алело от смущения и гордости – ведь ему выпала честь наступать на ноги жене президента колледжа. На софе рядом с миссис Мег всегда находилось место для двух-трех девушек, а мистер Лори обихаживал этих простецких, бедно одетых барышень с такой сердечной галантностью, что сердца их таяли, а дух воспарял. Добрый профессор оделял всех такими же лакомствами, с лица его не сходила добродушная улыбка, а мистер Марч в кабинете вел беседы о греческой комедии с самыми серьезными джентльменами – из тех, чей могучий ум никогда не разменивается на фривольные радости.

В длинной музыкальной гостиной, столовой, прихожей и на веранде тут и там мелькали барышни в светлых платьях, за каждой кто-то следовал тенью; воздух наполняли жизнерадостные голоса, а сердца и каблуки стучали в такт – домашний оркестр старался вовсю, и дружелюбная луна старательно добавляла сцене очарования.

– Заколи мне платье, Мег; милый мой партнер из Дунбара едва не разорвал мне его «туточки», как говорил мистер Пеготти. Зато удовольствия он получил полной мерой, сталкиваясь с другими юношами и крутя меня, точно метлу. Я в такие моменты понимаю, что уже не так молода, как прежде, да и на ногу не так легка. Через десять лет мы, сестрица, превратимся в полных развалин; тут ничего не поделаешь.

И миссис Джо удалилась в уголок, в сильном раздрае после своих благонамеренных усилий.

– Я уверена, что располнею, а вот ты никогда не сидишь на месте, милочка, у тебя мясо на костях и не заводится; да и Эми до конца сохранит прекрасную фигуру. В своем белом платье с розочками она сегодня выглядит на восемнадцать, – отвечала Мег, старательно закалывая булавками разодранные кружева одной своей сестры и следя любящим взглядом за грациозными движениями другой; Мег, как и прежде, обожала Эми.

То, что Джо набирает вес, было одной из излюбленных семейных шуток, и она всячески ее поддерживала, хотя пока разве что обрела силуэт почтенной матроны, очень ей шедший. Они как раз хохотали над тем, какие у них в будущем будут двойные подбородки, когда подошел мистер Лори, отвлекшийся от своих обязанностей.

– Латаешь дыры, как обычно, Джо? Не умеешь ты чинно размяться, вечно возвращаешься в лохмотьях. Пойдем пройдемся по саду, освежимся перед ужином. Я хочу показать тебе несколько прелестных картинок, а Мег пусть послушает восторженные излияния картавой мисс Карр – я ее осчастливил, выдав ей в партнеры Деми.

С этими словами Лори вывел Джо в музыкальную гостиную – она почти опустела, потому что по завершении последнего танца молодежь высыпала в сад и прихожую. Остановившись у первого из четырех высоких окон – оно выходило на широкую веранду, – Лори указал на стоявшую снаружи группу и заметил:

– Это называется «Джек сошел на берег».

С крыши веранды среди плетей винограда свисала пара длинных ног в синих штанинах и очень аккуратных туфлях; розы, собранные незримыми руками, явно сочлененными с упомянутыми ногами, падали на колени нескольким девушкам, которые стайкой белоснежных птиц расселись внизу на перилах; мужской голос, «подобный падучей звезде», напевал чувствительную песенку, которой слушатели внимали с величайшей благожелательностью:

СОН МЭРИ

Суровый край песчаных дюн

Прекрасен ночью при луне,

И башня, и широкий дол

Блестят в серебряном огне,

Спит Мэри – где ее моряк?

(А Сэнди – в дальней стороне.)

И тут раздался тихий зов:

«Не плачь, о Мэри, обо мне!»

Лицо от ложа оторвав,

Вняла неведомой струне

И видит – Сэнди рядом с ней,

Он бледен, зыбок, как во сне.

«О Мэри, холоден песок

Там, на морском печальном дне,

Где сплю я, от тебя вдали;

Не плачь, о Мэри, обо мне!

Три ночи злился ураган,

Три дня швыряло нас, как трут,

Пытались мы спасти свой челн,

Но был напрасен этот труд.

Я думал о тебе, мой свет,

В последней гибельной волне,

Шторм улетел и жизнь унес,

Не плачь, о Мэри, обо мне.

Готова будь, мой милый друг,

К заветной встрече в том краю,

Где без сомнений и тревог

Мы обретем любовь свою».

Запел петух – моряк исчез,

Лишь тень качнулась на стене,

Но, отлетая, дух шепнул:

«Не плачь, о Мэри, обо мне».

– Постоянная жизнерадостность нашего мальчика ценнее целого состояния. Никогда он не пойдет ко дну – непотопляемый дух будет удерживать его на плаву до конца жизни, – произнесла миссис Джо, когда песня отзвучала, раздались аплодисменты, а розы полетели в обратном направлении.

– Это уж точно – и это истинное благословение, верно? Мы, склонные к хмурости, знаем, что это дорогого стоит. Я рад, что первая моя картинка пришлась тебе по душе. Идем смотреть вторую. Надеюсь, она еще не рассыпалась, только что была просто очаровательна. Называется «Отелло повествует Дездемоне о своих приключениях».

Второе окно обрамляло весьма живописную группу из трех фигур. Мистер Марч в кресле, Бесс на подушечке у его ног – оба слушают Дана, а он, облокотившись о столбик, разглагольствует с необычайным оживлением. Пожилой джентльмен сидел в тени, а фигурка маленькой Дездемоны отчетливо вырисовывалась в ярком лунном свете, озарявшем лица и ее, и юного Отелло – история, которую он рассказывал с таким мастерством, полностью ее захватила. Яркая ткань у Дана на плече, смуглое лицо и выразительные жесты придавали картинке особую силу, и оба зрителя внимали с бессловесным удовольствием, пока миссис Джо не произнесла торопливым шепотом:

– Я рада, что он скоро отбудет. Слишком живописная фигура, а у нас тут уйма сентиментальных барышень. Боюсь, что его мрачно-романтический стиль слишком сильно действует на наших простушек.

– Этого не бойся; Дан пока не обтесался, да и вряд ли когда обтешется, хотя во многом он изменился к лучшему. Но как дивно моя королевна выглядит в этом мягком свете!

– Милочка Златовласка всегда выглядит дивно. – И, бросив через плечо взгляд, полный гордости и приязни, миссис Джо двинулась дальше. Впоследствии в памяти у нее не раз всплывали и эта сцена, и собственные ее пророческие слова.

Третья картина на первый взгляд показалась трагической, и мистер Лори с трудом подавил смешок, прошептав: «Раненый рыцарь», после чего указал на Тома: голова его была замотана большим носовым платком, он стоял на коленях перед Нан, а она извлекала шип или занозу из его ладони – с большим мастерством, если судить по блаженному выражению лица пациента.

– Больно? – спросила она, поворачивая ладонь к свету, чтобы рассмотреть получше.

– Ни капельки. Тащи дальше. Мне даже нравится, – отвечал Том, невзирая на боль в коленях и невосполнимый ущерб, нанесенный лучшим его брюкам.

– Я скоро закончу.

– Да хоть час тащи. Мне тут все равно лучше всего.

Ничуть не тронутая его нежным замечанием, Нан напялила большие круглые очки и суховатым тоном произнесла:

– Вот теперь все видно. Всего-навсего заноза, вот она.

– У меня кровотечение. Перевяжешь мне руку? – осведомился Том в надежде растянуть удовольствие.

– Вздор, пососи – и довольно. Только завтра поаккуратнее, если пойдешь в анатомичку. Чтобы заражения крови снова не случилось.

– Зато ты тогда была ко мне добра. Жаль, что я руки не лишился.

– Жаль, что ты головы не лишился. От нее сегодня пуще обычного несет скипидаром и керосином. Иди пробегись по саду – авось проветришься.

Наблюдатели отошли, боясь выдать себя смехом, Рыцарь умчался прочь в полном отчаянии, а Прекрасная Дама зарылась носом в цветок высокой лилии, чтобы перебить неприятный запах.

– Бедняга Том, участь его тяжела, а кроме того, он попусту тратит время! Дай ему совет бросить ухаживания и заняться делом, Джо.

– Уже давала, Тедди, и не раз; но чтобы мальчик вошел в ум, понадобится серьезное потрясение. Я с интересом дожидаюсь, какую форму оно примет. Ах ты господи! А это что такое?

Вопрос был весьма уместный, ибо на грубо сколоченной табуретке стоял Тед, пытаясь позировать на одной ноге, вытянув другую и размахивая обеими руками. Джози, окруженная несколькими юными приятельницами, пристально наблюдала за его мучениями, причем все они рассуждали о «крылышках», «золотом поясочке» и «миленькой шапочке».

– Это, видимо, называется «Меркурий в попытках взлететь», – заметил мистер Лори, вглядываясь сквозь кружевную занавеску.

– Повезло же мальчику с длинными ногами! Как он с ними управится? Они готовятся представлять живые картины – и я уверена, что они перепутают всех моих богов и богинь, если никто не покажет им, как правильно, – заметила миссис Джо, наслаждаясь этой сценкой. – Ага, получилось! Вот теперь – идеально!

– Посмотрим, долго ли ты продержишься! – закричали девушки.

Тед на миг поймал равновесие, упершись носком одной ноги в решетку. К сожалению, весь вес ему пришлось при этом перенести на другую ногу, соломенное сиденье табуретки проломилось, и крылатый Меркурий рухнул вниз под громкий хохот зрительниц. Поскольку крепко прикладываться о землю ему было не впервой, он ловко поднялся и радостно запрыгал на одной ноге, изображая джигу, – вторая так и застряла в табуретке.

– Спасибо тебе за четыре прелестные картинки. Ты подарил мне одну мысль: нам стоит как-нибудь устроить такие вот живые картины, переходя всей компанией с места на место. Это будет ново и впечатляюще: предложу нашему управляющему, а все лавры достанутся тебе, – заявила миссис Джо, пока они шагали в сторону комнаты, откуда доносился звон стекла и фарфора и где возбужденно маячили черные сюртуки.

Последуем за нашими старыми друзьями и побродим среди молодежи, подслушивая, – тем самым мы свяжем в один узел всевозможные ниточки, которые помогут в дальнейшем ткать ткань нашей истории. Джордж и Долли находились в столовой: оказав дамам все необходимые услуги, они теперь стояли в углу и поглощали всевозможные яства, в тщетной попытке скрыть здоровый аппетит под маской элегантного безразличия.

– Отличный сыр, у Лоренса всегда все на высшем уровне. И кофе первоклассный, а вот вина нет вовсе, и очень зря, – заметил Тюфяк, по-прежнему заслуживавший этого прозвища: он был дородным юношей с набрякшими веками и одутловатыми щеками.

– Говорит – мальчикам вино вредно. Да уж, видел бы он нас на какой вечеринке! Вот уж где действительно «хлещет во все трюмы», как выразился бы Эмиль, – отвечал денди Долли, аккуратно расправляя салфетку поверх блестящего пластрона, на котором одинокой звездой сверкал бриллиант. Он почти полностью избавился от заикания, однако, как и Джордж, ронял слова с высокомерной снисходительностью, которая, наряду с пресыщенным выражением, создавала уморительный контраст их юным лицам и дурацким замечаниям. Оба были добряками, но прямо-таки лопались от чванства по поводу того, что теперь они – второкурсники и пользуются всеми свободами студенческой жизни.

– А малышка Джози делается чертовски красивой, верно? – произнес Джордж, испустив долгий удовлетворенный вздох – первый кусок мороженого медленно покатился по его горлу.

– Гм… так себе. Мне куда больше по вкусу принцесса. Сам знаешь, я предпочитаю блондинок, царственных и элегантных.

– Да, Джози слишком уж вертушка, с ней танцевать – что с кузнечиком. Я попробовал и замучился. А вот мисс Перри – очень хороша собой, и нрав у нее легкий. Пригласил ее на вальс.

– Не выйдет из тебя путного танцора. Слишком уж ты ленив. А вот я готов вести любую девушку и перетанцевать любого парня. Я всегда был силен в хореографических упражнениях.

И Долли перевел взгляд со своих аккуратных ботинок на сверкающий камень с заносчивым видом молодого индюка.

– Мисс Грей тебя зовет. Еда у нее кончилась. Проверь заодно, не опустела ли тарелка у мисс Нельсон, сделай мне такое одолжение. Не хочу торопиться с мороженым.

И Джордж остался в безопасном уголке, а Долли пошел пробиваться сквозь толпу, дабы исполнить свой долг, и вернулся сильно взлохмаченный и с пятном от салатной заправки на манжете.

– Да чтоб этих деревенских увальней! Топают, не разбирая дороги, прямо как тараканы, и разводят несусветную грязь. Сидели бы, уткнувшись в свои книги, и не лезли в общество. Все равно не получится. Чтоб его, это пятно. Потри, пожалуйста, а я пока заморю червячка – умираю с голоду. В жизни не видел, чтобы девушки столько лопали. Вот доказательство, что им вредно так много учиться. Я вообще не люблю студенток, – проворчал Долли, которому сильно испортили настроение.

– Это уж верно. Дамам столько есть не пристало. Им должно быть довольно мороженого и кусочка кекса, да и те нужно кушать элегантно. Не люблю смотреть, как девушка наворачивает. Нам, мужчинам, после всех наших тяжких трудов без этого никак, и чтоб я провалился, если я не ухвачу еще парочку меренг, прежде чем они закончатся. Эй, официант! Принесите нам вон то блюдо, да поживее! – распорядился Тюфяк, ткнув пальцем в юношу в довольно обтрепанном сюртуке, который проходил мимо с подносом, уставленным бокалами.

Распоряжение было выполнено незамедлительно, но у Джорджа тут же напрочь отбили аппетит, потому что Долли, поднявший глаза от своего попорченного сюртука, воскликнул, состроив перепуганную гримасу:

– Ну ты даешь, дружище! Это же Мортон, главный умник мистера Баэра. Знает все на свете, мозгов полная голова и, похоже, получит все мыслимые награды. Долго тебе теперь это будут припоминать.

И Долли рассмеялся так заливисто, что с ложечки его упало мороженое и приземлилось на голову сидевшей внизу леди, – словом, он тоже попал в переделку.

Оставим их предаваться отчаянию и послушаем, о чем перешептываются две барышни – они удобно устроились в тихой нише и ждут, когда их поклонники насытятся.

– Верное дело, приемы у Лоренсов всегда ужас какие миленькие. А тебе нравится? – спрашивает та, что помладше, и озирается с заинтересованным видом человека, мало привычного к таким удовольствиям.

– Очень нравится, вот только мне всегда кажется, что я не так одета. Дома мои платья выглядят вполне элегантными – я думала, что здесь смогу затмить абсолютно всех, а в результате выгляжу глупой провинциалкой. Заводить новые нет ни денег, ни времени – даже если бы я знала, какие нужны, – отвечала вторая, окинув тревожным взглядом свой ярко-розовый шелковый наряд с отделкой из дешевого кружева.

– Попроси миссис Брук объяснить тебе, как доводить платья до ума. Со мной она была очень любезна. У меня есть зеленое шелковое платье, оно выглядело ужас как дешево и нелепо рядом со здешними нарядами, так что я очень стеснялась и в конце концов спросила, сколько будет стоить платье вроде того, которое на миссис Лоренс; оно на вид совсем простое и элегантное, и я решила: вряд ли дорого, – но оказалось, это индийский муслин и валансьенские кружева, – понятное дело, мне такое не по карману. И тут миссис Брук сказала: «Дополните зеленый шелк муслином, в волосы вплетите цветки хмеля или другие – но главное белые, а не розовые, и получится очень симпатичный туалет». Правда ведь он хорош и очень мне к лицу? – И мисс Бертон оглядела себя с ребячливым удовлетворением: со вкусом подобранное дополнение облагородило крикливый цвет платья, а колокольчики хмеля шли к ее рыжим волосам куда больше, чем розы.

– Очень миленько, я им как раз восхищалась. Я тоже так поступлю, спрошу про свое алое платье. Миссис Брук научила меня, как избавиться от головной боли, а Мэри Клей перестала страдать от несварения после того, как бросила пить кофе с горячим хлебом.

– А миссис Лоренс посоветовала мне побольше ходить, бегать и посещать гимнастический зал, чтобы распрямить плечи и раскрыть грудную клетку – фигура у меня стала гораздо лучше.

– А ты знаешь, что мистер Лоренс оплачивает все счета Амелии Меррил? У нее отец разорился, и она страшно страдала, что придется бросить учебу; но он такой добрый человек – помог ей и все исправил.

– Да, а профессор Баэр по вечерам приглашает к себе некоторых студентов и помогает им заниматься, чтобы они не отставали от остальных; а когда Чарльз Мэки в прошлом году заболел лихорадкой, миссис Баэр лично за ним ухаживала. Они, как Бог свят, самые лучшие и самые добрые люди на всем свете.

– Я тоже так думаю, и никогда я не жила так счастливо и с такой пользой, как здесь.

И обе барышни на миг позабыли о своих нарядах и о вкусном ужине и подняли полные любви и благодарности глаза на своих друзей, которые стремились усовершенствовать не только их умы, но также их тела и души.

А теперь перенесемся к оживленной компании, которая ужинает на лестнице: вверху, будто морская пена, – девушки, внизу, куда опускаются самые тяжелые частицы, – осадочная порода из юношей. Эмиль ни за что не будет просто сидеть, если можно примоститься повыше, на какой-нибудь жердочке, – и он украшает собой перила; Том, Нат, Деми и Дан устроились на ступенях и старательно жуют: их дамам уже поднесены всевозможные яства, кавалеры заслужили минутку отдыха – и теперь наслаждаются им, не отрывая глаз от приятнейшего зрелища.

– Жаль, что мальчикам надо уезжать. Без них будет жуть как скучно. Они ведь больше не дразнятся, стали воспитанными, и мне с ними очень хорошо, – заметила Нан, пребывавшая в тот вечер в необычайно великодушном настроении, поскольку Том после своей незадачи приставал к ней меньше обычного.

– И мне тоже жаль; да и Бесс сегодня тоже переживала, хотя в принципе не очень любит мальчиков, если только они не образцы безупречного воспитания. Она рисует голову Дана и еще не совсем закончила. Я раньше не видела, чтобы она так уходила в работу, а получилось действительно очень хорошо. Он ведь такой яркий, рослый – я как его вижу, сразу вспоминаю Умирающего гладиатора или еще какую античную статую. А, вот и Бесс!

– Милочка, как ты сегодня изумительно выглядишь! – проговорила Дейзи, взмахнув рукой: подошла принцесса под ручку с дедушкой.

– Вот уж не думала, что из него толк выйдет. Помнишь, мы его когда-то называли «скверным мальчишкой» и думали, что он станет пиратом или еще чем-нибудь ужасным, потому что он так злобно на нас смотрел и иногда употреблял плохие слова? А теперь он красивее всех остальных мальчиков, так занимательно рассказывает истории, строит интересные планы. Мне он очень нравится; такой взрослый, сильный, независимый. Надоели мне эти маменькины сынки и книжные черви, – в обычной своей решительной манере высказалась Нан.

– Ну уж не красивее Ната! – вскричала верная Дейзи, сличив два лица: одно – на удивление жизнерадостное, другое – с налетом сентиментальной печали даже сейчас, во время поглощения кекса. – Дан мне очень нравится, и я рада, что все у него хорошо. При этом он меня утомляет, и я до сих пор его побаиваюсь. Спокойные люди мне больше по душе.

– Жизнь – борьба, и мне нравятся стойкие борцы. Мальчики вообще слишком беспечны, не понимают, как все серьезно и что такое упорный труд. Посмотри на этого нелепого Тома – транжирит время попусту и выставляет себя на посмешище только потому, что ему не дают желаемого, – так младенцы ревут, требуя луну. А меня этот вздор выводит из себя, – заявила Нан, посмотрев на бодрого Томаса, который исподтишка запихивал миндальное печенье Эмилю в туфли и вообще пытался всеми силами скрасить свое изгнание.

– Другую девушку тронула бы такая преданность. Мне она кажется очень романтичной, – возразила Дейзи, скрывшись за своим веером, ибо совсем рядом сидели и другие девушки.

– Ты – сентиментальная гусыня, не тебе судить. Вот Нат, когда вернется, будет, в отличие от него, настоящим мужчиной. Хорошо было бы и Тому с ним поехать. Я вот как считаю: если мы, девушки, имеем влияние на кого-то из молодых людей, влияние это нужно использовать им на благо, а не баловать их, превращая себя в рабынь, а их – в тиранов. Пусть докажут, на что способны и кем могут стать, а уж потом просят чего-то от нас, давая нам возможность что-то доказать тоже. Вот тогда мы поймем, что из себя представляем, и не наделаем ошибок, о которых потом будем сожалеть до конца жизни.

– Полностью с тобой согласна! – воскликнула Элис Хит, которая была Нан очень по душе и уже выбрала себе профессиональное поприще, как и положено сильной и здравомыслящей девушке. – Просто дайте нам возможность и потерпите, пока мы себя не проявим. От нас ожидается, что мы умом не уступим мужчинам, но им на протяжении многих веков оказывали всю мыслимую помощь, а у нас не было почти ничего. Предоставьте нам равные возможности – посмотрим, к чему это приведет через несколько поколений. Я – за справедливость, а ее почти не существует.

– Все издаешь боевой клич свободы? – поинтересовался Деми, перевесившись через перила. – Поднять знамя! А я постою рядом и, если понадобится, подам руку помощи. Впрочем, если в этот фургон впряглись вы вдвоем с Нан, помощь уже не понадобится.

– Ты для меня великое утешение, Деми, и в любом затруднении я только к тебе и буду обращаться, потому как ты честный парень и никогда не забываешь о том, сколь многим обязан маме, сестре и тетушкам, – продолжила Нан. – Мне по душе мужчины, способные рассуждать честно и признавать, что никакие они не боги. Да и с чего нам считать их богами, если эти неземные создания постоянно совершают нелепые ошибки? Видели бы вы их в болезни, как я, – сразу бы все про них поняли.

– Лежачего не бьют; будь милосердна и делай так, чтобы мы относились к тебе с еще большим доверием и благоговением! – взмолился из-за перекладин Деми.

– Мы будем к вам добры, если вы будете к нам справедливы. Даже не щедры, а попросту справедливы. Прошлой зимой я ходила на дебаты по поводу избирательного права в законодательное собрание; много я в своей жизни наслушалась беспомощного и пошлого щебета, но этот был и вовсе ни в какие ворота; и эти мужчины представляют наши интересы! Мне было стыдно за них, их жен и матерей. Я хочу, чтобы мои интересы представлял умный мужчина, а не идиот – раз уж мне не позволено делать это самой.

– Нан оседлала любимого конька. Сейчас нам всем достанется! – воскликнул Том, раскрывая зонтик, дабы заслонить свою несчастную голову; дело в том, что Нан говорила громко и убежденно, а в этот момент ее возмущенный взгляд случайно упал на него.

– Давай продолжай! Я все записываю, обильно снабжая ремаркой «бурные аплодисменты», – добавил Деми, демонстрируя карандаш и блокнот – чистый Дженкинс.

Дейзи сквозь прутья ущипнула его за нос, поднялся изрядный переполох, ибо Эмиль выкрикнул: «Стоп машина, риф прямо по курсу!» – Том громко зааплодировал, Дан поднял глаза, как будто перспектива потасовки, пусть даже и словесной, крайне его прельщала, а Нат решил поддержать Деми, ибо стоял как раз в нужном положении. В этот переломный момент, когда все смеялись и говорили хором, из прихожей второго этажа выплыла Бесс и ангелом-мироносицей глянула на шумную компанию, а потом осведомилась, с изумлением во взгляде и улыбкой на лице:

– Что там такое?

– Митинг протеста. Нан и Элис вышли на тропу войны, а нас посадили за решетку и сейчас приговорят к смерти. Изволит ли ваше высочество разрешить спор? – откликнулся Деми, ибо весь шум тут же стих: никто не позволял себе буйствовать в присутствии принцессы.

– У меня для этого мудрости недостаточно. Я посижу и послушаю. Продолжайте, прошу вас. – И Бесс устроилась над ними, беспристрастная и безмятежная, точно статуя Правосудия – только вместо меча и весов у нее были веер и букетик цветов.

– Ладно, дамы, высказывайте свои претензии, только не казните нас раньше утра; как только все наедятся, будут танцевать лендлер, и на Парнасе ждут, что каждый мужчина исполнит свой долг. Первой выступит госпожа президент Проказница, – объявил Деми, которому такие развлечения нравились куда больше, чем тот легкий флирт, который допускали в Пламфилде – да и то лишь потому, что запретить его полностью было невозможно и он считался частью программы обучения, как совместного, так и нет.

– Могу сказать только одно, а именно, – деловито начала Нан, хотя глаза ее сверкали одновременно и озорством, и серьезностью, – я хотела бы спросить у каждого из присутствующих здесь мальчиков, что он думает по этому поводу. Дан и Эмиль успели повидать свет, а значит, определились в своих суждениях. У Тома и Ната уже много лет на глазах – пять типичных примеров. Деми – наш человек, мы им очень гордимся. То же и Роб. Тед у нас – точно флюгер, Долли и Джордж, понятное дело, душой старики, хотя и студенты, а девушки из Гёртона^[51] давно опередили мужчин. Командор, готовы давать показания?

– Так точно, шкипер.

– Верите ли вы в избирательное право для женщин?

– Да благословит Господь вашу милую головушку! Верю и пришлю вам целую команду девушек по первому слову. Чем они хуже всех этих газетных писак – тоже способны снять мужчину с якоря. Да уж, каждому из нас нужна женщина, которая способна верным и безопасным курсом отвести его в порт. Так почему же и на борту судна, и на берегу нам не питаться с ними из одного котла, если известно, что без них мы обязательно сядем на мель?

– Отлично сказано, Эмиль! После такой складной речи Нан наверняка назначит тебя своим первым помощником, – заявил Деми, тогда как девушки зааплодировали, а Том насупился. – А ты, Дан? Ты так сильно любишь собственную свободу – согласен ли, что и другие имеют на нее право?

– Берите, сколько вздумается, и я готов отлупить любого, кто из вредности скажет, что вы ее не заслужили.

Этот краткий и выразительный ответ явно пришелся по душе деятельной госпоже президенту, и она просияла, глядя на сенатора от Калифорнии, а потом отрывисто произнесла:

– Нат все равно не решится объявить, что он на другой стороне, даже если бы это и было так; надеюсь, впрочем, что ему хватит духу высказать свое мнение – по крайней мере, когда мы выйдем на поле битвы – и не остаться среди тех, кто дожидается конца сражения, чтобы потом бить в барабаны, примкнув к победителям.

Все сомнения миссис Проказницы были решительно отметены, и она пожалела о своих резких словах, потому что Нат поднял голову: лицо его горело, но на нем, как и в его манерах, читалась доселе невиданная решимость. Он произнес тоном, который тронул каждого:

– Я был бы самым неблагодарным из всех людей, если бы не любил и не ценил женщин и не был бы готов им служить всем сердцем и душой, ибо только им я обязан тем, чем стал и еще стану.

Дейзи захлопала в ладоши, а Бесс бросила Нату на колени свой букет; остальные девушки, весьма довольные, замахали веерами; искренность чувства придала этому краткому высказыванию особое красноречие.

– Томас Бэнгс, пройдите в зал суда и говорите правду, только правду и ничего, кроме правды, – если сумеете, – распорядилась Нан, постучав по дереву, чтобы призвать присутствовавших к тишине.

Том закрыл зонтик, поднялся, воздел руку и торжественно произнес:

– Я верю во все виды избирательного права. Я восхищаюсь всеми женщинами и готов в любой момент умереть, если это поможет их правому делу.

– Куда тяжелее – а значит, и куда почетнее – жить и работать во имя наших интересов. Мужчины всегда готовы за нас умереть, но не подарить нам жизнь, достойную этого имени. Дешевые сантименты и кривая логика. Сойдет, Том, главное – чтобы слова не оказались пустыми. Итак, суть вопроса нам ясна, а теперь прервемся, ибо настал час праздничной гимнастики. Я рада, что старый добрый Плам подарил миру целых шесть истинных мужчин, и надеюсь, что они и далее будут верны этому дому и принципам, которые им тут внушили, куда бы ни привел их жизненный путь. Ну, девушки, довольно сидеть на сквозняке, а вы, мальчики, не пейте холодную воду, когда разгорячитесь.

Завершив разговор столь характерной тирадой, Нан покинула свое место – а девушки отправились наслаждаться одним из немногих доступных им прав.