Жара сегодня была особенной, такой тяжелой, густой, как патока. Я как раз закончил колоть дрова за сараем, когда услышал звук двигателя. Такси подкатило и остановилось на остановке у поворота, а из него вышла девушка.

Баба Тоня еще вчера вечером предупредила, мол, Гришенька, завтра приедет девочка из Москвы. Виолетта Вольская. Будет жить у меня две недели, кино снимать для наших «Эко-Петушков». Ты уж присмотри, помоги, чем сможешь. Красивая, говорят, столичная штучка.

Я тогда только хмыкнул. Красивые столичные штучки я уже видел. Одна такая когда-то обещала ждать из армии. Ждала. Ровно до того дня, как я вернулся. А потом вышла замуж за моего же бывшего сослуживца. С тех пор красивые женщины для меня как мираж в пустыне. Красиво, ярко, а подойдешь ближе, то одна горячая пыль и разбитые надежды.

И вот стоит она посреди дороги в своем тонком сарафане, который облепил тело так, что я невольно задержал дыхание. Длинные светлые волосы, ноги на каблуках по щиколотку в грязи. Чемодан. Грязь после вчерашнего дождя. И эти ноги… длинные, загорелые, идеальные.

Черт. Красивая. Слишком красивая.

Сердце стукнуло сильнее, чем нужно, сжал челюсти. Не вздумай, Суровый. Это просто гормоны. Два года без нормальной женщины, вот и мерещится всякое.

Она дернула ногой, каблук застрял намертво. Выругалась так, что я едва не улыбнулся. Почти.

— Нужна помощь? — спросил, подходя, ровно, без лишних эмоций. Голос вышел сухим, как всегда.

Она подняла на меня глаза: голубые, яркие, с вызовом.

— Если только вы волшебник, который может превратить эту жижу в асфальт, — ответила дерзко, но я услышал в голосе легкую дрожь.

Хороший голос. Низкий, грудной. Такой, от которого по коже мурашки.

Я воткнул топор в дерево, подошел ближе, присел перед ней на корточки. От нее пахло чем-то дорогим, цветами, ванилью, ягодами. Я был близко, слишком близко.

— Вы та самая из Москвы?

— Она самая, угадали. А вы… тот самый… Григорий?

— Суровый.

Обхватил ладонью ее щиколотку, кожа была горячей, гладкой. Я почувствовал, как напряглись мышцы у нее на ноге.

Спокойно, Григорий. Это просто нога. Ты за свою жизнь сотни таких видел.

— Держитесь за плечо.

Резко, но аккуратно вытащил сначала одну туфлю, потом вторую. Она осталась босиком в грязи. Сарафан задрался выше, чем следовало. Я позволил себе одну секунду, всего одну, посмотреть на эти ноги. Длинные. Совершенные. Потом заставил себя поднять взгляд.

— О боже… — выдохнула она.

— Добро пожаловать в Петушки, — сказал серьезно. И в этот момент из-за моей ноги вынырнула белая утка.

— Да, и я очень рада.

— Грязь после вчерашнего дождя, — сказал спокойно, будто меня это совсем не волновало.

— Спасибо, капитан Очевидность.

Язвительная. Это хорошо. Злые женщины хотя бы не притворяются.

— Я Виолетта Вольская, — представилась. — Мне нужно к Антонине Поликарповне Середкиной. Отведете?

Выпрямился, посмотрел на нее сверху вниз. В сарафане, босиком она выглядела как видение. Как будто кто-то специально прислал ее сюда, чтобы проверить, насколько я еще могу держать себя в руках.

Мираж. Просто мираж. Через две недели она уедет обратно в свою Москву и забудет, как меня зовут.

— Отведу, — ответил коротко.

Не спрашивая разрешения, одной рукой подхватил ее тяжелый чемодан, а второй легко поднял ее саму и закинул на плечо.

— Эй! — возмутилась девушка, мгновенно вцепившись мне в шею. — Вы что себе позволяете?!

— Грязь по колено, — ответил я холодно. — Хотите идти самостоятельно, то пожалуйста. Туфли тогда точно можно выбрасывать.

Она ерзала у меня на плече первые несколько секунд, возмущенно дыша. Не реагируй. Не реагируй, Суровый.

Потом притихла, я почувствовал, как напряжение в ее теле постепенно спадает. Теперь она просто лежала у меня на плече, такая стройная, теплая, пахнущая городскими духами. Я шел молча. Каждый шаг отдавался в груди тяжелым стуком сердца.

Она красивая. Очень. Такие всегда знают свою цену. Улыбнутся, посмотрят вот так голубыми глазами, и ты уже готов поверить, что на этот раз все будет по-другому. А потом…

Воспоминание всплыло само. Аня. Два года я ждал, пока служил. Писал письма, звонил по возможности. А вернулся, она уже в свадебном платье с моим бывшим однополчанином. «Прости, Гриша. Ты слишком суровый. С тобой тяжело». С тех пор я решил: красивым женщинам веры нет. Никогда.

Мы дошли до дома бабы Тони. Она уже стояла на крыльце, улыбаясь во весь рот.

— Ох, Виолетточка! Молодец, что добралась! А я уж волновалась. Гришенька, спасибо, что встретил и принес. Ставь ее на крыльцо, милый.

Я аккуратно поставил Виолетту на деревянные доски. Потом отступил на шаг, снова становясь холодным и отстраненным.

— Если что понадобится — я рядом, — бросил коротко и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд выдержал. Не улыбнулся.

— Спасибо… Суровый, — ответила она с легкой усмешкой, специально выделив слово.

Я прищурился.

— Григорий, — поправил холодно. — Для тебя — Григорий.

Развернулся и пошел обратно. Шаги были тяжелыми, размеренными. Я чувствовал ее горячий и заинтересованный взгляд на своей спине.

Не оборачивайся.

Но внутри все кипело.

Красивая. Черт возьми, какая красивая. И опасная. Такая точно не останется в Петушках. Через две недели соберет свои каблуки и уедет. А я останусь здесь, как всегда. Один.

Дошел до своего участка, присел на крыльцо. Жара давила, рубашка прилипла к спине. Я провел ладонью по лицу, вытирая пот.

Баба Тоня сказала, что она на две недели приехала. Всего две недели. Главное — не дать себе поверить, что она другая. Все они одинаковые. Красивые. Коварные. И очень быстро исчезают.

Но перед глазами все еще стояло ее лицо: растрепанные светлые волосы, голубые глаза с вызовом, эти голые ноги в грязи и тонкий сарафан, который ничего не скрывал.

Я сжал кулаки. Держи дистанцию, Суровый. Держи.

Потому что, если я хоть на секунду позволю себе расслабиться, эта московская штучка разнесет мою спокойную жизнь в щепки. А я уже однажды позволил, больше не буду.

Никогда.

Встал, вернулся за топором, пошел в сарай. Работа всегда помогала. Дрова не предадут. Дерево не обманет. А женщина… женщина — это всегда риск.

Но где-то глубоко внутри, там, где я давно запретил себе чувствовать, уже тлела маленькая, опасная искра.