Рубанок скрежетал по дубовой доске так, будто хотел вырвать из нее всю боль, которую я не мог выговорить.

Стружка летела во все стороны белыми лентами, осыпая мне руки, плечи, волосы. Пот заливал глаза, стекал по позвоночнику, по груди, по животу. Жара в мастерской стояла такая, что воздух дрожал, но я не останавливался. Ни на секунду.

Потому что стоило мне остановиться — и сразу всплывало лицо Виолетты на перроне. Как она обернулась в дверях вагона. Как посмотрела на меня. Как потом поезд унес ее.

Вонзил рубанок еще глубже, дерево стонало под железом.

Прошла неделя. Семь дней и семь ночей с того момента, как я посадил ее на поезд. Я не считал. Я просто знал, потому что каждый день без нее был одним длинным, тяжелым ударом.

Она писала. Иногда. Коротко. «Доехала нормально», «Все хорошо», «Много работы». Ни одного звонка. Ни одного голосового. Только холодные буквы в телефоне. Я отвечал тоже коротко. «Рад», «Удачи», «Держись». И каждый раз после ее сообщения я шел в мастерскую и работал до тех пор, пока руки не начинали дрожать.

Я был прав.

С самого первого дня, когда она застряла каблуками в грязи, я знал, чем это закончится. Городские девушки — они как мираж. Красиво, ярко, маняще. А подойдешь ближе — одна горячая пыль и разбитые надежды. Я позволил себе поверить, раскрылся, подпустил близко. Сказал «я люблю тебя» под полной луной среди кувшинок. И получил то, что заслужил.

Для Виолы я был двухнедельным деревенским романом с местным простачком. Красивый, горячий, но короткий. А она для меня — как летняя гроза: грохнула, сверкнула и ушла.

Стиснул зубы и провел рубанком еще раз, стружка полетела мне в лицо.

«Кто я для нее? — крутилось в голове. — Мужик с топором, который вовремя подставил плечо и пару раз хорошо трахнул?»

Я понимал все, я же не дурак. У нее своя жизнь. Москва. Карьера. Я для нее был… передышкой. Отдыхом от большого города. А теперь она вернулась в свою реальность, а я остался здесь. С досками, с топором, с Маргаритой, которая уже неделю смотрит на меня так, будто тоже все понимает.

Я жалел.

Жалел, что доверился. Что позволил себе почувствовать. Что в ту ночь на реке не просто молчал, а сказал ей правду. Что нес ее на руках, когда она заблудилась. Что учил ее растапливать баню и жарить картошку на сале. Что смотрел, как она спорит с моей уткой, и улыбался как дурак.

Но с другой стороны… если бы я этого не сделал — жалел бы еще сильнее. Потому что тогда я бы всю жизнь знал, что упустил. Что побоялся. Что струсил.

Рубанок сорвался, я выругался сквозь зубы и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. В этот момент в дверях мастерской появилась тень. Вероника. Она вошла тихо, почти робко, хотя обычно влетала как ураган. В руках у нее была литровая запотевшая банка кваса.

— Гришенька… — голос мягкий, почти виноватый. — Я тебе попить принесла. Жара же такая.

Молча подошел, взял банку, открыл и выпил почти залпом. Холодный квас обжег горло, я поставил пустую банку на верстак.

— Спасибо.

Она подошла ближе. Слишком близко. Запах ее сладких и тяжелых духов ударил в нос.

— Я же говорила тебе, — тихо сказала она, поднимая руку и проводя пальцами по моей мокрой груди. — Говорила, что городская уедет. А я останусь. Всегда останусь. И утешу. И согрею. Как раньше, Гришенька.

Ее ладонь скользнула ниже, к животу. Я перехватил ее запястье. Жестко, но без злости.

— Вероника. Уйди.

Она замерла. Глаза мгновенно заблестели.

— Гриша… ну что ты… Я же вижу, как тебе плохо. Я же не слепая. Я могу…

— Уйди, — повторил уже тише, но тверже. — Пожалуйста.

Она моргнула, по щеке скатилась одна слезинка, быстро смахнула ее.

— Поняла, — прошептала. — Значит, так.

Развернулась и вышла. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно, я остался один. И в этот момент воспоминания навалились с новой силой.

Три дня назад я не выдержал. Сам не знаю зачем — открыл ее страницу в соцсетях. Подписался и увидел.

Фотографии. Таиланд. Роскошный отель. Белый песок. Она в легком платье на фоне океана. Улыбается. Снимает контент. Подписи: «Новый проект», «Мечта сбывается», «Спасибо за доверие».

Ни одного слова обо мне. Ни одного намека. Ни одного «скучаю». Она просто исчезла. Свалила. Как последняя трусиха.

Я тогда чуть не разбил телефон об стену. Обошлось сломанной табуреткой. А потом напился. В первый и последний раз за последние годы. Утром проснулся с такой головой, будто меня рубанком по ней приложили. Но больше не пил, просто работал — до темноты, до дрожи в руках. Я понимал, что она не обязана была мне ничего говорить. Мы не давали друг другу обещаний. Но боль от этого не становилась меньше.

Предала. Обманула. Сбежала.

Снова схватил рубанок и вонзил его в дерево с такой силой, что доска треснула.

А может, и не предала. Может, просто выбрала свою жизнь. Свою карьеру. Свое будущее. А я… я был просто красивым эпизодом. Деревенским приключением на две недели. Ха-ха, даже смешно.

Я любил ее. По-настоящему. Глубоко. До костей. И эта любовь теперь жгла меня изнутри, как раскаленный кузнечный горн. Я верил в любовь. Несмотря ни на что. Несмотря на Аню. Несмотря на все разочарования. Верил, что однажды найдется та самая. И нашел.

А она уехала.

Оперся руками о верстак, тяжело дыша, пот капал с подбородка на доски.

Больно, Суровый. Очень больно.

Но я не жалел. Ни об одном дне. Ни об одном поцелуе. Ни об одном «я люблю тебя», которое сказал ей под луной. Потому что если бы не сказал — всю жизнь потом спрашивал бы себя: «А что было бы, если?..»

Выпрямился, вытер лицо рукавом и снова взялся за рубанок. Работа всегда спасала. Дерево не предает. Дерево не уезжает в Таиланд. Дерево остается.

А я… я останусь здесь. Как всегда. И буду ждать. Не ее. Просто… ждать. Потому что где-то глубоко внутри, несмотря на всю боль, я все еще верил.

Верил, что любовь — это не только боль.