После последней пары я специально тянула время.

Собирала тетради слишком медленно. Проверяла телефон, хотя новых сообщений не было. Дважды ходила в туалет. Даже Ася уже начала смотреть на меня с жалостью.

— Ты либо иди, либо не иди, — сказала она, запихивая в сумку зарядку. — Но это твое нервное метание уже утомило даже меня.

— Я никуда не иду.

— Угу.

— Правда.

— Угу.

Я зло застегнула сумку.

И ровно в этот момент телефон завибрировал.

Одно сообщение.

На парковке.

Две минуты, Ника. Потом поднимусь сам.

— Ненавижу его, — процедила я.

Ася оживилась мгновенно.

— Он там?

— Нет, это, видимо, доставка пиццы.

Она закатила глаза.

— Иди уже. И перестань делать вид, что тебя не колбасит.

— Меня не колбасит.

— Тебя штормит, Лебедева. Это уже не колбасит.

Я показала ей средний палец и вышла.

На улице моросил дождь. Асфальт блестел под фонарями. Парковка у корпуса почти опустела, и его машину я увидела сразу — черный внедорожник у дальнего бордюра.

Марк стоял рядом.

Без формы, в черной толстовке и джинсах, руки в карманах, взгляд прямой. Как будто не сомневался ни на секунду, что я все-таки выйду.

И, что бесило больше всего, он оказался прав.

Я подошла и остановилась в паре шагов.

— Две минуты? Серьёзно?

— Пришла же.

— Это не значит, что ты мне нравишься.

— Это значит, что ты вышла.

— Господи, какой ты душный.

Уголок его губ дрогнул.

— Садись.

— Куда?

— Увидишь.

— Нет.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь.

— Ника.

— Что?

— Либо ты садишься нормально, либо я опять начну тебя злить.

Я уставилась на него.

Потом на машину.

Потом снова на него.

И села.

Потому что да, это было слабостью. Но ещё это было любопытством. А любопытство, как я уже поняла, рядом с Марком всегда вело меня в неприятности.

Он сел за руль, завёл машину, и мы выехали с парковки.

— Куда ты меня везёшь?

— На арену.

Я повернулась к нему.

— Зачем?

— У нас закрытая вечерняя тренировка.

— И?

— И ты её посмотришь.

— Я не просила.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Марк перестроился в левый ряд и только потом ответил:

— Потому что ты видела меня злым, наглым, разбитым и невыносимым. Пусть теперь увидишь в том месте, где я реально лучший.

Я фыркнула.

— Скромность не твой талант.

— У меня их и так достаточно.

— Самовлюблённый.

— А ты всё равно едешь.

Я отвернулась к окну, чтобы не сказать что-нибудь лишнее.

Через десять минут мы были у ледовой арены.

На этот раз внутри было почти пусто. Ни толпы студентов, ни чужих взглядов, ни шёпота. Только лед, свет прожекторов, гул холодильных установок и несколько игроков на площадке.

Тренер у борта заметил нас сразу.

Сначала Марка.

Потом меня.

И по его лицу прошло что-то между раздражением и усталой обречённостью.

— Громов. Это что?

— Это Ника.

— Я вижу, что не холодильник.

Марк захлопнул дверь за мной.

— Она посмотрит тренировку.

— Она посмотрит пять минут и уйдёт, если ты опять устроишь цирк.

— Я сегодня само спокойствие.

Я тихо хмыкнула.

Тренер бросил на меня короткий взгляд.

— Если он начнёт выпендриваться — скажите. Я его сам придушу.

— Договорились, — сказала я.

Марк повернул голову.

— Предательница.

— Заслужил.

Он ушёл в раздевалку, а я поднялась на пустые трибуны и села ближе к борту.

Лед светился холодным голубым, и в этой пустой арене всё ощущалось совсем иначе. Без толпы. Без шума. Без чужого восторга. Только хоккей.

Через пару минут команда выехала на лёд.

И Марк был другим.

Вот просто другим.

На льду он не выглядел ни наглым мажором, ни проблемным сыном богатого отца, ни психом, который дерётся в коридоре. Здесь он был быстрым, точным, злым в хорошем смысле этого слова. Собранным. Хищным. Всё его тело работало на скорость. Разворот. Передача. Рывок. Удар. Торможение у борта. Снова рывок.

Я поймала себя на том, что перестала моргать.

Потому что это было красиво.

По-настоящему.

Он не просто хорошо катался. Он управлял льдом так, будто вырос на нём. Остальные игроки рядом с ним тоже были сильные, но Марк выделялся сразу — за счёт дерзости, скорости, уверенности. Даже тренер орал на него меньше, чем на остальных.

В какой-то момент он резко ушёл от двоих, подхватил шайбу, обманул вратаря ложным замахом и забил с такого угла, что я сама невольно выдохнула:

— Ничего себе.

Марк поднял голову.

Нашёл меня взглядом.

И даже с другого конца площадки я увидела его усмешку.

Чёрт.

Он всё слышал.

Тренировка длилась почти час. Я думала, устану через десять минут, но время пролетело быстро. Было в этом что-то завораживающее — смотреть, как он двигается, как орёт на кого-то из защитников, как получает удар в плечо и тут же отвечает жёстче, как смеётся после опасного момента, как летит к воротам так, будто если не забьёт, мир закончится.

А потом всё резко пошло не так.

Во время двусторонки один из нападающих не успел затормозить на развороте. Его повело. Он врезался в Марка боком, и оба на скорости влетели в борт прямо передо мной.

Удар был такой силы, что я вскочила с места.

Шайба улетела в сторону. Кто-то выругался. Тренер свистнул. Один из игроков рухнул на колени, а Марк остался у борта, схватившись рукой за то самое место под рёбрами, куда вчера прилетело от Кирилла.

У меня внутри всё провалилось.

— Марк!

Я не помню, как оказалась внизу.

Просто через секунду уже стояла у борта, пока тренер и ещё двое игроков что-то ему говорили.

— Живой? — жёстко спросил тренер.

— Да, — выдохнул он сквозь зубы.

— Врёшь.

— Нормально.

— Опять врёшь.

Я вцепилась пальцами в верхний край борта.

— Он же вчера уже ударился этим боком.

Тренер резко посмотрел на меня.

Потом на Марка.

— Вот ты молодец вообще.

Марк поднял глаза на меня.

И даже сейчас, с болью на лице, нашёл силы чуть усмехнуться.

— Не надо так смотреть.

— Как?

— Будто сейчас сама меня прибьёшь.

— Это даже не “будто”, Громов.

Тренер махнул рукой.

— Всё. С льда. Живо.

— Да ладно, — попытался отмахнуться Марк.

— Громов, не беси.

— Уже.

Но всё-таки перелез через борт.

Когда он оказался рядом, я увидела, как он бледный. Не сильно. Но заметно. И дышал он слишком осторожно.

— Пошли, — сказала я.

— Командный тон тебе идёт.

— Закрой рот и иди.

Он хрипло хмыкнул, и мы пошли в коридор под ареной.

Там было тепло, пахло резиной, льдом и мокрой формой. Я завела его в пустую комнату для инвентаря, усадила на деревянную лавку и встала напротив.

— Подними форму.

— Ого.

— Марк.

— Всё, молчу.

Он задрал джерси и термолонгслив, и я сразу увидела — синяк стал ещё хуже. Почти чёрный, расползшийся по боку.

Я выругалась.

Он поднял бровь.

— Красиво.

— Тебе смешно?

— Нет. Но у тебя сейчас лицо, будто ты реально меня убьёшь.

— Очень возможно.

Я осторожно коснулась кожи рядом с гематомой.

Он резко втянул воздух.

Я тут же подняла голову.

— Больно?

— Нет, — выдохнул он.

— Врёшь.

Он слабо усмехнулся.

— Уже привычка.

Я убрала руку.

— Тебе надо домой, лёд приложить и вообще лежать.

— Ты со мной поедешь?

Я уставилась на него.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты невыносимый даже полуживой.

Он чуть откинул голову к стене и посмотрел на меня снизу вверх.

И это было ошибкой. Потому что с такой позой, с разбитой губой, мокрыми волосами после льда и этим тёмным взглядом он выглядел не слабым, а каким-то опасно красивым.

— Ника.

— Что?

— Поцелуй меня.

У меня внутри всё вспыхнуло.

Сразу.

— Ты ненормальный.

— Знаю.

— У тебя бок чёрный, а ты...

— Я сказал не о боке.

Я сделала шаг назад.

Потому что ещё секунда — и он опять начнёт ломать мне голову одним взглядом.

Но Марк вдруг подался вперёд, локтями опёрся о колени и на секунду прикрыл глаза.

Вот тут мне реально стало не по себе.

— Эй.

Он не ответил.

Я мгновенно оказалась рядом.

— Марк.

— Всё нормально.

— Если ты сейчас упадёшь в обморок, я тебя убью.

Он тихо рассмеялся.

Очень тихо.

Почти без сил.

Потом открыл глаза.

— Не упаду.

— Уверен?

— Да.

Я стояла слишком близко между его коленями, и только когда он медленно положил ладони мне на талию, поняла, в каком положении мы вообще оказались.

— Марк...

— Что?

— Не надо.

— Тогда отойди.

Я замерла.

Потому что не отходила.

Потому что его руки были тёплыми даже через ткань.

Потому что у меня опять сбилось дыхание.

Потому что он смотрел снизу вверх, и от этого внизу живота предательски тянуло.

— Ты специально это делаешь? — выдохнула я.

— Что именно?

— Всё.

Он медленно притянул меня ближе.

Совсем немного.

Но этого хватило.

— Да, — тихо сказал он.

И я сдалась.

Не совсем.

Не до конца.

Но достаточно.

Сама наклонилась к нему, запустила пальцы в его мокрые волосы и поцеловала первой.

На этот раз поцелуй был совсем другим.

Не взрыв.

Не первый шок.

А горячее, глубже, опаснее.

Марк сразу поднялся с лавки, будто забыл о боли, одной рукой удержал меня за талию, второй — за затылок, и ответил так, что у меня подкосились ноги.

Я чувствовала вкус мяты, холодного воздуха после льда и чего-то чисто его, от чего голова начинала кружиться сильнее, чем должна.

Он поцеловал меня жадно.

Как будто весь вечер на парковке и всё утро в университете только держался, чтобы не сделать это снова.

И именно это меня окончательно добило.

Потому что я отвечала ему точно так же.

А потом дверь распахнулась.

Резко.

С грохотом.

— Громов, ты что там... — тренер замолчал на полуслове.

Мы отпрянули друг от друга так быстро, что я едва не врезалась спиной в стойку с клюшками.

У Марка грудь тяжело ходила.

У меня, кажется, вообще сердце остановилось.

Тренер переводил взгляд с него на меня и обратно.

Потом медленно сказал:

— Я, конечно, многое видел в этой жизни.

Я закрыла лицо ладонью.

— Господи.

Марк выпрямился, даже не пытаясь выглядеть виноватым.

— Стучать надо.

— А ты охренел.

— Это уже было.

Тренер уставился на него.

Потом на меня.

Потом снова на него.

— Через десять минут ты дома. Без льда. Без арены. Без цирка. И если ещё раз полезешь сегодня на площадку — я тебя сам закопаю.

— Принял.

— А ты, — тренер посмотрел на меня уже почти философски, — либо очень смелая девочка, либо вообще без инстинкта самосохранения.

— Второе, — пробормотала я.

— Вижу.

Он хлопнул дверью и ушёл.

Мы остались в комнате вдвоём.

Снова.

Но теперь после этого чёртового поцелуя и пойманные с поличным.

Я медленно опустила руки.

— Ну всё.

Марк смотрел на меня слишком довольным взглядом.

— Что “всё”?

— Всё, Громов. Теперь реально весь университет сожрёт меня живьём.

Он подошёл ближе.

— Зато больше не скучно.

Я ткнула его ладонью в грудь.

— Ненавижу тебя.

Он поймал мою руку и прижал к своей груди.

— Уже не так сильно.

И, к сожалению, это тоже было правдой.