Через неделю после Кузнецка, в среду в восемнадцать ноль ноль, Никитин повел меня в тир «Динамо» на улице Красной.

Тир находился в полуподвале углового кирпичного дома, в квартале от облсовпрофа, напротив Лермонтовского сквера. Над входом синяя жестяная вывеска: «Стрелковый тир общества „Динамо“. Часы работы для членов общества: 10.00–21.00. Прием новых членов по средам и пятницам, в комнате 3 на втором этаже».

Сбоку отдельная дверь под номером «2-Б», с надписью «Только для занимающихся пятиборьем и пятиборцев». Никитин толкнул эту дверь.

Спуск по бетонной лестнице, шесть ступеней, побеленные стены, на стене портрет Дзержинского в дубовой раме. Внизу длинный коридор, направо раздевалка, налево оружейная комната с зарешеченным окошком, прямо собственно тир.

Стены тира покрашены серым цветом, не казенным желтым, как в ДОСААФ. Пол бетонный, с резиновой полосой на огневом рубеже. Дистанция двадцать пять метров, разметка нанесена белой краской по полу через каждый метр.

На дальней стене мишенные установки, шесть штук в ряд. По первому впечатлению установки сложные, на каждой по два механизма.

Один для неподвижной мишени, другой на повороте, с электрическим приводом и проводами, уходящими в стену. По всему помещению тянулись толстые провода в металлической оплетке, прихваченные скобами к стене.

Запах не такой, как в ДОСААФ. В ДОСААФ пахло кислым пороховым нагаром от десятков ежедневных стрельб, мелом и мокрой бумагой мишеней. Здесь запах был плотнее, тяжелее: промасленный металл, ружейная смазка, и от вентиляции под потолком тянуло наружу. Свежо.

У бокового стола сидел человек. Невысокий, лет шестидесяти, в темно-синем свитере с воротом, в очках в стальной оправе, с седыми коротко стриженными волосами. На столе перед ним открытый журнал учета, перо в подставке, чернильница, кружка с холодным чаем и блюдце под кружкой.

— Харченко, Никита Сергеевич, — представил Никитин. — Мастер спорта по пулевой стрельбе с пятьдесят шестого года, тренер ДЮСШ «Динамо» по стрельбе из пистолета, заслуженный тренер РСФСР. До спорта армейский офицер, демобилизован по выслуге в шестьдесят втором.

— Громов, Алексей. — Я подал руку.

Харченко руку пожал скупо, без размашистости. Перо в подставке шевельнулось от движения воздуха.

— Сядь, — сказал он, указав на табурет у бокового стола. — Виктор Семенович сказал, что ты стреляешь из винтовки. ТОЗ-восемь?

— Да. С упора, лежа.

— Сколько набиваешь стабильно?

Я пожал плечами.

— Сорок шесть-сорок восемь?

— Сколько сделал на последнем старте?

— Сорок девять из пятидесяти. Из винтовки, лежа, на пятьдесят метров.

— Хорошо. — Он перевернул лист журнала. — На современном чемпионате СССР, на первенстве Союза и на Олимпиаде не стреляют из винтовки, а из малокалиберного пистолета. Дистанция двадцать пять метров. Стойка стоя, одной рукой. Мишень поворачивающаяся, появляется на три секунды лицом, потом уходит боком, пауза семь секунд, снова появляется. Двадцать выстрелов, четыре серии по пять. На каждый выстрел дается три секунды.

Я ничего не сказал. Сидел навострив уши.

— Виктор Семенович тебя готовил под винтовку, потому что под винтовку готовится вся периферия. На областных юниорских всегда винтовка. Это упрощенная программа для тех, кто еще не выходит на союзный уровень. Но еа взрослом разряде все изменится, придется работать с пистолетом. Кандидата в мастера спорта ты выполнил по юниорскому зачету. Дальше взрослый зачет, а значит пистолет.

— Когда сдавать?

— Не сдавать, а учиться, — Харченко поправил очки. — Перевод с винтовки на пистолет это не пересдача. Это другой вид оружия, стойка, техника, другое дыхание и счет времени. Все другое. У винтовочников обычно уходит год-полтора, чтобы пистолет лег в руку. У тебя времени меньше, Виктор Семенович сказал, ты готовишься к Монреалю, значит у тебя всего три года. Ты уже должен показать результат через полгода.

Он встал из-за стола. Подошел к шкафу у дальней стены. Это был узкий металлический шкаф с двумя замками, как сейф.

Открыл оба замка ключами из связки на поясе. Распахнул дверцу.

Внутри рядами, на специальных деревянных подставках с прорезями, стояли пистолеты. Я насчитал восемь штук. Под каждым табличка с номером.

Харченко выбрал один, снял с подставки. Подошел и положил передо мной на стол.

— Это малокалиберный пистолет Марголина, модель эмцэ-эм. Калибр пять и шесть миллиметра, патрон кольцевого воспламенения. Вес девятьсот граммов с пустым магазином. Этот пистолет на международных стартах применяется с пятьдесят четвертого года и до сих пор стреляет. Возьми его.

Я осторожно поднял пистолет. Харченко не торопил меня.

Пистолет лег в правую ладонь тяжелее, чем я ожидал. Девятьсот граммов на одной руке это совсем не то же самое, что винтовка, у которой вес распределен по всему корпусу через приклад, ремень, цевье и ствол.

Здесь все девятьсот граммов сидели на кисти правой руки, и пальцы сразу почувствовали тяжесть. Не баланс, а именно тяжесть.

Рукоять оттягивает кисть вниз, ствол стремится вверх, потому что центр тяжести сильно вынесен вперед, к стволу.

Рукоятка из темно-коричневого орехового дерева с резкой текстурой. Под большой палец и под основание ладони выемки, не совпадающие с моими пальцами.

Пистолет был подогнан под чью-то чужую руку, более широкую и длинную, чем моя. Большой палец у меня лег на полсантиметра выше, чем нужно.

Указательный палец потянулся к спусковому крючку. Крючок маленький, металлический, на полусогнутом пальце ощущался иначе, чем винтовочный, короче, легче, с другим ходом.

Я взвесил пистолет в руке. Покачал кистью.

Ствол ушел вниз, я подправил его, ствол все равно пошел вверх. Без приклада и упора, без ремня держать целик ровно это работа отдельной группы мышц, которую у меня в плече и предплечье пока не наработана.

Харченко смотрел не на меня, а на мою кисть.

— Кисть у тебя сильная, — сказал он. — Винтовочная. Это и плохо, и хорошо. Хорошо потому, что не нужно ставить хват с нуля. Плохо потому что винтовочный хват жесткий, для приклада. Пистолетный должен быть мягче, кистевой, не лучезапястный. У тебя сейчас вся рука зажата, от плеча до пальцев. Расслабь плечо. Кисть оставь твердой, но плечо опусти.

Я попробовал. Расслабил плечо. Пистолет качнулся в руке.

— Так, — Харченко кивнул. — Теперь стойка. Это должна быть дуэльная стойка, — он указал на резиновую полосу на огневом рубеже. — Встань на эту линию. Ноги на ширину плеч. Корпус боком к цели, левым плечом вперед, правым назад. Лицо повернуто к цели через правое плечо. Голова чуть откинута назад, чтобы прицел был на уровне глаза.

Я встал. Не сразу, пришлось переставлять ноги, пока Харченко не кивнул. Стойка казалась неестественной, боком к цели, как старинная дуэль из книг, с одной выпрямленной рукой и пистолетом, направленным вперед. В прошлой жизни я стоял по-другому.

— Правую руку вверх, на цель. Полностью выпрямленная. Локоть не сгибать. Левая рука на пояс, большим пальцем за ремень, остальные четыре пальца в кулак. Левая рука стабилизирует корпус, не дает плечу заваливаться.

Я выпрямил правую. Сразу почувствовал, как плечо начинает гореть от напряжения.

— Подними пистолет на уровень цели.

Я поднял. Пистолет качнулся.

— Не качай его, держи. Дыхание глубокое и плавное.

Я задержал дыхание. Пистолет держался спокойнее, но плечо начало дрожать.

— Через двадцать секунд опусти. Иначе разовьется тремор и сегодня уже стрелять не сможешь.

Вскоре я так и сделал.

— Так, — Харченко указал на дальнюю стену. — Это мишень. Двадцать пять метров. Сейчас включу механизм. Мишень будет поворачиваться лицом на три секунды, потом боком на семь. Двадцать серий, по одному выстрелу в каждой. Без пробных выстрелов. Сейчас сухой режим, без патронов. Только подъем руки на цель, прицеливание, нажатие на спуск. Всухую.

Он подошел к боковой стене, к рубильнику и щелкнул им вверх. В дальнем конце тира лязгнул механизм. Слабо загудел электромотор в стене.

Мишень, белый круг с черным яблоком, силуэтом грудного формата, на металлической рамке, стояла боком к мне, ребром. Виден был только узкий темный профиль.

— Готов?

— Готов.

— Поехали.

Мишень повернулась лицом ко мне. Белая сторона с черным силуэтом.

Я поднял руку. Пистолет в полусогнутом положении, на бедре, потом на цель. Подъем занял время.

Мишень ушла боком, встала обратно в исходное положение.

Я не успел выстрелить.

— Опоздание, — сказал Харченко. — Это первый раз. Сделай еще четыре. Также всухую, чтобы рука привыкла к ритму.

Пауза семь секунд. Мишень повернулась снова.

Я поднял руку быстрее. Пистолет вышел на цель, но мушка еще не нашла центр. Я повел стволом, ища его.

Мишень ушла.

— Опоздание.

Третий поворот. Я поднял руку заранее, до поворота, держал ее на уровне цели. К моменту поворота я уже целился.

Мишень повернулась, мушка в моем прицеле плыла мимо центра. Я снова не успел.

Мишень ушла.

— Опоздание. — сказал Харченко за моим плечом. — Подъем руки заранее слишком медленно. Подъем после поворота это тоже не то. Нужно одно движение, видишь поворот поднимаешь и стреляешь в одну фазу. Без паузы между подъемом и нажатием. У тебя сейчас три действия, подъем, прицеливание и спуск. Должно быть одно: подъем-через-прицеливание-спуск. Всухую нажми на спуск, как только мушка прошла центр. Не когда встала на центр, а когда прошла через него. Понял?

— Не до конца.

— Объясню подробнее, — Харченко подошел сбоку. — Стрельба по неподвижной мишени с винтовки это статика. Ты ловишь центр и стоишь на нем, пока не выстрелишь. У тебя на это секунд десять, у дыхания целая пауза. Стрельба по поворачивающейся мишени с пистолета на трех секундах это динамика. Ствол не стоит, он движется. Ты не ловишь центр и держишь его, ты проводишь стволом через центр, и в момент прохождения через центр нажимаешь спуск. Если ждать остановки, то мишень уйдет. Если стрелять до центра будет промах. Если стрелять в центр, на проходе тогда попадешь.

— Значит надо стрелять на проходе?

— Да. — Харченко кивнул. — Ну-ка давай еще раз, сухой режим еще десять раз. Без меня. Я сяду и буду смотреть вместе с Никитиным.

Он отошел.

Я попробовал самостоятельно. Десять раз вел ствол через центр и давил на спуск.

Из десяти раз попадание в центр получилось всего три раза. Семь раз спуск был до или после.

Через пятнадцать минут плечо горело как от ожога. Кисть начала дрожать, мелкий тремор появился из-за удерживания девятисот граммов на вытянутой руке без отдыха.

Харченко смотрел в журнал не отрывая глаз.

— Хватит всухую. Перерыв пять минут.

Я опустил руку и размял плечо.

— Теперь боевой патрон. Заряжай.

Харченко открыл желтую, картонную коробку патронов, с надписью «Спортивно-охотничьи.22 ЛР, фабрика 'Феттер, г. Москва».

Высыпал на стол пять штук. Латунные гильзы, тонкие, длиной с мизинец, со свинцовой пулей в торце, выкрашенной красным лаком, спортивные патроны, целевые.

— Магазин в рукоятке. Заряди пять патронов.

Я вытащил магазин из рукоятки. Поставил патроны по одному, сжимая пружину. Вставил магазин обратно. Защелкнул, передернул затвор, первый патрон в патроннике.

— Первая серия пять выстрелов. Без пробных. Сразу в зачет. Готов?

— Готов.

— Пошел.

Снова включился механизм мишени. Семь секунд пауза. Мишень повернулась.

Я поднял руку. Через центр и сразу спуск. Хлопок, отдача в кисть. Гильза вылетела вправо, звякнула о бетонный пол.

Мишень ушла.

— Девять часов, край мишени, шесть очков, — Харченко стоял за моим плечом с биноклем в руках. Он смотрел в мишень через бинокль, мне ее с двадцати пяти метров сложно разглядеть.

— Понял.

Семь секунд паузы. Мишень опять повернулась.

Я поднял руку с пистолетом. Через центр спуск.

— Мимо. Промах.

— Понял.

Третий поворот. Спуск. Грохот выстрела.

— Шесть. Снова край.

Четвертый выстрел.

— Мимо.

Пятый.

— Семь. Восемь часов.

Серия закончилась. Магазин опустел. Затвор остался в крайнем заднем положении.

— Серия первая, — Харченко записал в журнал. — Шесть, ноль, шесть, ноль, семь. Сумма девятнадцать из пятидесяти.

Я ничего не сказал. Только разрядил пистолет, как Харченко показал в начале, затвор отвести, проверить патронник, отпустить затвор плавно.

— Перерыв пять минут. Потом вторая серия.

Я отошел от рубежа. Никитин стоял у стены, у входа, сложив руки на груди, в сером пиджаке. Смотрел как я стрелял.

— Виктор Семенович.

— Слушаю.

— Я уже давно обучался на винтовке. А тут стреляю всего час, и уже ноль.

— Знаю. Это нормально. У всех винтовочников первая серия провальная. — Никитин не пошевелился. — Не торопись. Иди делай вторую.

Вторая серия уже вышла на двадцать одно очко. Третья на двадцать семь.

Во время четвертой серии мишень повернулась четыре раза, на пятый раз я выстрелил, когда уже услышал щелчок поворота, не дожидаясь видимого. Попал в десятку.

— Десять, — отметил Харченко с биноклем. — Случайное попадание. Не запоминай.

Четвертая серия вышла на двадцать три очка.

Всего я сделал еще двадцать выстрелов. В пересчете на современный пятиборский норматив, по таблице это уровень третьего юношеского разряда. Я делал на районном троеборье ГТО лучшие результаты, в свои четырнадцать лет, из охотничьего ружья у Митрича в деревне.

— Хватит на сегодня, — сказал Харченко. Он закрыл журнал, поднялся из-за стола. Прошел к шкафу. Достал что-то из нижнего отделения, не из оружейного. Принес и положил передо мной.

Деревянный прямоугольник размером с книгу, грубо обструганный, с двумя петлями на боковой стороне. На лицевой стороне черный квадрат, нарисованный масляной краской, восемь на восемь сантиметров.

К квадрату крепилась небольшая пружинная задвижка с щелчком. Если щелкнуть, квадрат поворачивается боком на штифте, превращаясь в линию. Если щелкнуть еще раз, поворачивается лицом обратно.

— Дома тренироваться, — сказал Харченко. — Без патронов. Каждый день, по сто раз. Стоишь в стойке, рука вытянута. Кто-нибудь рядом щелкает задвижку. Ты поднимаешь руку и нажимаешь на воображаемый спуск в момент, когда квадрат поворачивается лицом. Тренируется реакция и подъем. Если живешь один, поставь на стол с веревочкой, привяжи к ноге и дергай ногой. Главное делать сто раз в день, каждый день. Через две недели придешь сюда снова. Посмотрим, что изменилось.

— Понял.

— Возьми это, — он подвинул тренажер ко мне. — Картон будет мяться, потому я тебе деревянный даю. С прошлой недели приготовил, ждал, когда Никитин тебя приведет.

Он усмехнулся впервые за все занятие.

— Виктор Семенович мне про тебя написал еще в сентябре, после Кузнецка. Я понял, что ты придешь. Тренажер ждал тебя.

Я кивнул и взял тренажер. Тяжелый, плотный, с приятным запахом свежего дерева.

— Сегодня все, — Харченко повернулся к Никитину. — Виктор Семенович, я с ним буду работать по средам, в это же время. По пятницам он у вас на «Локомотиве» по стрельбе из винтовки продолжает, верно?

— По юниорской программе еще год, до перехода на взрослый зачет, — Никитин кивнул. — Винтовку не бросаем, на этот сезон она остается. Пистолет изучаем параллельно.

— Хорошо. Иди, Громов. Мы еще тут покалякаем по-стариковски.

Я взял тренажер под мышку, кивнул обоим и поднялся по лестнице.

На улице уже стемнело. Над Лермонтовским сквером горели фонари, по тротуару редкие прохожие спешили к остановкам троллейбуса. Я пошел к Кирова пешком, держа тренажер под пальто, чтобы его не мочило снегом, который вдруг повалил сверху, крупный и медленный.

В общежитии Архипов сидел за своим столом, читал учебник по плаванию, толстую книгу с диаграммами кривых нагрузки. На второй кровати лежала его форма «Динамо», только что выстиранная и подвешенная на спинку, чтобы подсохла.

Я вошел и разделся. Положил тренажер на свой стол.

Архипов глянул на тренажер. Я снял пальто и повесил на крючок. Помыл руки в коридоре и вернулся.

Сел за стол. Открыл тренажер, то есть поставил его на стол так, чтобы черный квадрат смотрел на меня лицом. Щелкнул задвижкой, квадрат повернулся боком, в линию. Щелкнул снова, повернулся лицом.

Подошел к стене напротив, отступил на шаг. Встал в дуэльную стойку, боком, левым плечом вперед. Поднял правую руку, без пистолета, пустой хват, имитируя удержание. Левая на пояс.

Щелкнул, квадрат повернулся.

Я опустил руку, выпрямил, навел воображаемый ствол на квадрат, нажал указательным пальцем на воображаемый спуск.

Щелкнул, квадрат повернулся боком.

Опустил руку.

Щелкнул, теперь повернулся лицом.

Поднял и опустил.

И так десять раз, потом двадцать. Кисть быстро устала.

Я перешел к легкой штамповке, рука не выпрямляется до конца, чтобы не выдохнуть плечо за один вечер. Самое важное момент подъема и спуска в один темп.

Архипов смотрел из-за плеча, через стол.

Я сделал тридцать, затем сорок и наконец пятьдесят повторов. На пятидесятом раз остановился, плечо горело.

Сел на кровать. Архипов перевернул страницу в своем учебнике.

— Что это за штука?

— Тренажер к пистолету.

— Винтовку поменял на пистолет?

— Да, это требование олимпийского норматива.

Он еще раз перевернул страницу и поднял на меня глаза.

— У нас в плавании старики, кто переходит с дельфина на кроль или обратно, тоже первые месяцы как новички. Иногда хуже новичков. У новичка нет привычки, а у старика привычка от другого стиля, ее ломать дольше, чем учить с нуля.

— Так и есть.

— Ты вот что сделай, — Архипов повернулся обратно к учебнику. — Я тебе щелкать буду, если хочешь. Когда устанешь сам щелкать.

— Хорошо.

Я встал. Снова в стойку. Правая рука пустым хватом. Левая на пояс. Голова повернута к стене с воображаемой мишенью.

Архипов протянул левую руку, не отрывая глаз от учебника. Щелкнул задвижкой.

Я поднял руку. Опустил воображаемый спуск.

Архипов щелкнул снова. Боком.

Через семь секунд лицом.

Я поднял руку.

Так мы провели час. Архипов читал учебник, левой рукой щелкал задвижкой по своему счету. Я работал в стойке. На пятидесятый щелчок Архипов закрыл книгу, не закладывая.

— На сегодня хватит. Завтра сделаем еще.

Я погасил лампу над столом. Архипов погасил свою. Тренажер остался стоять на столе, поглощенный темнотой.

За окном ровно гудел завод. Снег падал крупными мокрыми хлопьями, был виден в свете уличного фонаря через окно, медленные тяжелые звезды, опускающиеся в темноту улицы.

Я лег на кровать на провисшую сетку. Плечо ныло.

Архипов уже спал лежа лицом к стене.