Следующие дни шел дождь. Три дня лило без перерыва, мелко и нудно

Небо серое, как кастрюльная крышка, дорога раскисла до состояния каши, сапоги тонули по щиколотку. Сенокос встал, мокрую траву не косят, мокрое сено не сушат.

Деревня сидела по домам, занималась хозяйством, ходила друг к другу пить чай и обсуждать погоду, виды на урожай и Лешку Громова.

Лешку Громова обсуждали плотно. Тетя Паша постаралась от души, история про палку у амбара обросла деталями, которых не было и в помине

Якобы я при этом разговаривал сам с собой, якобы размахивал палкой «как в кино про мушкетеров» и при появлении тети Паши «аж вздрогнул и спрятался». Ничего этого не было, но тетя Паша рассказывала историю так убедительно, с такими паузами и с таким покачиванием головы, что спорить бессмысленно. Деревня приняла версию целиком.

К истории с палкой добавились утренние пробежки, их видели уже несколько человек, не только тетя Паша. Тракторист дядя Гриша, проезжая мимо на рассвете, молча кивнул, но вечером жене сказал: «Нинкин-то бегает в мешках на ногах, как арестант какой».

Жена сказала тете Кате. Тетя Катя поведала тете Паше. Тетя Паша растрезвонила всем.

Мать молчала три дня. Она не из тех, кто кричит или устраивает сцены. Она из тех, кто держит в себе.

Я видел по ее лицу, каждый вечер чуть более поджатые губы, чуть более долгий взгляд, чуть более тяжелая пауза перед тем, как сказать «ешь» или «спать пора». Держала в себе, как бухгалтер копит цифры перед годовым отчетом. Факты, наблюдения, чужие слова и собственные мысли.

На четвертый день, в четверг, она решилась наконец поговорить.

Утро, завтрак. Каша, молоко, хлеб, как всегда.

Дождь кончился ночью, но небо серое, и сенокос еще не возобновили, Степаныч сказал, ждем до обеда, там посмотрим.

Мать села напротив, ела молча. Потом встала, убрала миску и вытерла руки полотенцем.

Потом прошла к шкафу. Маленькому, фанерному, у окна, с дверцей на одной петле. Открыла, достала с верхней полки, из-за стопки «Работниц» и свернутых квитанций, тонкую брошюру.

Положила передо мной на стол. Рядом с кружкой молока и россыпью хлебных крошек.

Обложка бледно-голубая, с фотографией здания. «Пензенское среднее профессионально-техническое училище № 12 при заводе имени Фрунзе. Набор учащихся на 1971/1972 учебный год».

Под фотографией перечень специальностей, напечатанный мелко: «Слесарь-инструментальщик, токарь-универсал, фрезеровщик, электрогазосварщик». Ниже условия: «Срок обучения 3 года. Полное среднее образование. Общежитие. Стипендия 8 ₽ Бесплатное трехразовое питание. Гарантированное распределение на предприятия Пензенской области».

Мать села напротив. Сложила руки на клеенке, одну на другую, она так делает перед серьезным разговором.

Руки загорелые, сухие, с трещинами на костяшках, с коротко стриженными ногтями. Обручальное кольцо узкое, латунное, потемневшее, на безымянном пальце. Три года как вдова, а кольцо не сняла.

— Леш, — сказала она. Голос ровный, спокойный, без истерики. Голос бухгалтера, умеющего считать цифры. — Давай посчитаем.

Она не спрашивала разрешения. Она сообщала, что сейчас будет счет.

— Корова дает восемь литров в день. Четыре нам, четыре на продажу. Литр молока в Сердобске стоит двадцать восемь копеек. Четыре литра это рубль двенадцать. В месяц мы получаем тридцать три рубля шестьдесят. Зимой меньше, пускай двадцать. Яйца два десятка в неделю на продажу, рубль двадцать за десяток. В месяц девять рублей шестьдесят копеек. Огород, картошка, морковь, капуста, огурцы, это не продаем, оставляем себе, на зиму. Моя зарплата семьдесят два рубля. Итого в месяц сто пятнадцать, зимой сто.

Она говорила наизусть, без бумажки. Цифры отточенные, выверенные, пересчитанные, видимо, сотни раз. Я слушал.

— Теперь расход. Уголь на зиму сорок рублей за тонну, нужно три тонны, сто двадцать, плачу в рассрочку, по десять рублей в месяц с октября по сентябрь. Электричество четыре рубля. Керосин рубль пятьдесят. Налог на приусадебный участок восемнадцать рублей в год, полтора в месяц. Страховка дома шесть рублей в год. Школьные расходы, тетради, ручки, форма, в сентябре рублей пятнадцать. Сапоги тебе к зиме, двенадцать рублей, если достать. Комбикорм для Зорьки зимой, когда пастбища нет, пятнадцать в месяц. Ветеринар раз в год осмотр, три рубля даю ему в лапу. Лекарства мне давление, таблетки на рубль восемьдесят в месяц.

Она перечисляла без выражения, монотонно, как будто читала ведомость в конторе. Пункт за пунктом. Я молчал.

— Итого расход под сто рублей в месяц, зимой сто двадцать с углем. Вычитаем из дохода. Летом пятнадцать рублей свободных. Зимой минус двадцать. Минус, Леша. Зимой я залезаю в долг. В марте отдаю, когда яйца дорожают и куры начинают нестись. Это каждый год так. Каждый.

Пауза. Она посмотрела на меня, прямо, не отводя глаз. Глаза карие, усталые, с морщинками, но взгляд твердый, бухгалтерский, безжалостный к цифрам.

— Я не жалуюсь. Я считаю. Через год ты заканчиваешь девятый класс. Если поступишь в ПТУ, тогда общежитие бесплатно, питание тоже, стипендия восемь рублей. Мне минус один рот. Расход на тебя зимой, сапоги, одежда, школа, рублей тридцать пять-сорок в месяц. Уберем и зимний минус станет нулем. Через три года диплом, распределение, зарплата слесаря-инструментальщика на ЗиФе сто двадцать рублей. Ты будешь жить в городе, с профессией, с крышей. А я буду знать, что у тебя все нормально.

Она замолчала. Не требовала ответа, ждала, что я скажу. Брошюра ПТУ лежала между нами на клеенке, голубая обложка с фотографией трехэтажного здания.

Я смотрел на нее. На руки с латунным кольцом. На лицо, худое, загорелое, ей всего тридцать шесть лет, а выглядит на сорок пять. На платок, сбившийся на плечи. На линию рта, жесткую, привычную, невероятно прямую.

Она ведь не про ПТУ. Она про другое. Она про то, что с сыном что-то не так, с недавнего времени, и она это чувствует тем материнским чутьем, которое не обманешь ни пробежками, ни цифрами, ни вежливым «спасибо за варенье».

Сын стал другой. Не тот. Так же выглядит, так же ест, так же спит в той же кровати, но все равно другой.

Слова не те. Взгляд не тот. Движения тоже не те.

Пятнадцатилетний мальчик не садится на стул так, как садится взрослый мужчина, без суеты, с прямой спиной, с привычкой опираться на обе ноги ровно. Пятнадцатилетний мальчик не слушает мать молча, с неподвижным лицом, не кивая и не перебивая. Пятнадцатилетний мальчик не ходит к колодцу походкой человека, который точно знает, куда идет.

Она видела. Она не понимала, что именно, но видела. И брошюра ПТУ это не аргумент и не план.

Это попытка удержаться, зацепить за понятное, за знакомое, за то, что можно просчитать и проконтролировать. Профессия, общежитие, стипендия вещи простые, надежные, как колхозная ведомость. Не то что палки у амбара и мешки с песком на ногах.

Я взял брошюру. Полистал, две страницы, вкладыш с расписанием вступительных экзаменов. Математика письменно, русский диктант, собеседование. Сроки август, прием документов до пятнадцатого.

— Мам, — сказал я. Голос Лехин, ломкий, мальчишеский. — Я тебя слышу. Знаю про наши расходы.

Она чуть расслабилась, я сказал правильные слова, взрослые, это не бунт, не отказ.

— Я думаю про ПТУ. Серьезно думаю. Но у меня до конца лета есть время. А то, что я бегаю и плаваю, так это для здоровья. Фельдшер говорила у меня по весне хрипы в легких, грудная клетка слабая. Физкультура помогает. Нормы ГТО сдать тоже не лишнее, в ПТУ это в зачет идет.

Все правда. Хрипы наверняка были, при таком питании и таком климате.

Грудная клетка слабая, это факт, я сам проверял. ГТО действительно учитывается при поступлении, значок ГТО в личном деле это всегда плюс. Ни одного слова лжи, вот только я говорил не всю правду.

Мать смотрела на меня. Долго, с полминуты, что для нее вечность. Считала в уме. Потом кивнула. Один раз, коротко.

— Для здоровья ладно. Только чтоб не в ущерб делу. Документы в ПТУ надо сдать до пятнадцатого. Я узнала, справку из школы можно взять у Бориса Михайловича, он в Покровке до конца августа.

— Хорошо.

— И Лешка…

— Да?

— Палкой у амбара не маши больше. Люди смотрят.

Я помолчал. Потом кивнул.

— Ладно.

Она убрала кружки, стряхнула крошки с клеенки в ладонь, бросила за окно, курам. Брошюру ПТУ оставила на столе, рядом с сахарницей, на видном месте.

Не убрала, чтобы было видно. Потом надела платок, взяла сумку, холщовую, с надписью «Универмаг», и ушла в контору.

Дверь хлопнула. Шаги зашуршали по тропинке, скрипнула калитка.

Я сидел за столом. Брошюра лежала передо мной: «Пензенское среднее профессионально-техническое училище № 12 при заводе имени Фрунзе». Слесарь-инструментальщик. Три года. Общежитие. Стипендия. Распределение.

Она права. По каждому пункту, по каждой цифре права. Логика безупречная. Арифметика тоже безупречная.

Минус двадцать рублей зимой. Минус один рот при поступлении в ПТУ. Плюс сто двадцать зарплата через три года. Все сходится.

Кроме одного. Кроме того, что через пять лет в Монреале пройдут Олимпийские игры, и на дорожке конкурного поля будут стоять барьеры, а в бассейне дорожки, а в зале фехтовальная полоса, а на стрельбище мишени. И где-то в этом мире есть место для человека, который умеет делать пять вещей хорошо и не сыпаться на переходах.

Я убрал брошюру на полку, туда, где мать ее хранила. Аккуратно, между «Работницами» и квитанциями. Пусть лежит. До пятнадцатого августа еще есть время. До соревнований тоже, но очень мало.

Вышел на крыльцо. Дождь кончился, небо рваное, облака расходятся, в прорехах голубое.

К обеду выглянет солнце. Степаныч возобновит покос. А вечером у меня Хопер, плавание четыреста пятьдесят метров, два подхода.

И еще надо зайти к кое-кому. Пойду-ка я как раз, нанесу визит, пока мать ушла.

Дом Митрича стоял на отшибе, крайний по улице, за колодцем, чуть в стороне от остальных, как будто отодвинулся нарочно. Забор высокий, из горбыля, потемневший, за забором двор, заросший подорожником

Собачья будка сделанная из ящика, и сарай с навесом, под навесом верстак, тиски и точильный камень. Из-за забора пахло псиной, дегтем и оружейным маслом.

Дмитрий Палыч Рогов, Митрич, как называла его деревня, ему шестьдесят два года. Невысокий, сухой, с лицом, продубленным солнцем и ветром до цвета старого кирпича. Нос с горбинкой, глаза светлые, прищуренные, с сеткой морщин вокруг, как у человека, привыкшего смотреть вдаль и против солнца.

Руки жилистые, темные, с желтоватыми пятнами от табака на указательном и среднем пальцах правой руки. Он курил «Приму», пачка всегда в нагрудном кармане рубашки, спички там же.

Жил один. Жена умерла в шестьдесят пятом, дети двое, сын в Пензе, на заводе, дочь в Саратове, замужем, приезжает раз в год на Новый год. Митрич не жаловался, он вообще не из тех, кто жалуется. Он из тех, кто молчит, делает свои дела и смотрит прищурившись.

При нем жила легавая, Найда, русский спаниель, восьмилетняя, рыжая, с длинными ушами и влажным носом. Она первая меня учуяла, залаяла из-за забора еще до того, как я подошел к калитке. Негромко, деловито, больше не злобный лай, а рабочее оповещение, мол, пришел кто-то.

Я постучал по калитке. Подождал. Из-за дома вышел Митрич, в старых галифе, в нательной рубахе, в галошах на босу ногу. В руке тряпка, промасленная и темная. Чистил что-то, прервался на меня.

— Дмитрий Палыч, здравствуйте.

Он посмотрел. Не кивнул, не улыбнулся, посмотрел, как смотрит человек, привыкший оценивать прежде, чем реагировать. Тощий пацан у калитки, запыленный, в кедах, с серьезным лицом.

— Здоров. Чего надо?

— Дело есть. Можно войти?

Он посмотрел еще секунду. Потом сделал шаг в сторону, не приглашая, просто отошел с прохода.

Во дворе навес, под ним у верстака разобранное ружье. Двустволка, горизонталка, ТОЗ-БМ, шестнадцатый калибр.

Стволы вороненые, с маслянистым блеском, ложа ореховая, с потертостями у шейки, где ложится рука. Рядом, на тряпке, шомпол, банка с ружейным маслом «ВО», пакля, медная щетка для чистки стволов, промасленная ветошь. Митрич чистил ружье, и прервался из-за моего визита.

Но не ТОЗ-БМ привлек мое внимание. На стене сарая, на двух деревянных крюках, висело второе оружие. Короткое, с тонким стволом, с деревянным прикладом, однозарядная малокалиберная винтовка.

ТОЗ-8. Калибр 5,6 миллиметра, патрон кольцевого воспламенения, прицельная дальность двести пятьдесят метров. Классическая советская мелкашка, на которой выросли поколения стрелков, от «Ворошиловских стрелков» тридцатых годов до олимпийских чемпионов шестидесятых. Та самая, из которой стреляют на соревнованиях ГТО.

Митрич перехватил мой взгляд. Ничего не сказал.

— Дмитрий Палыч, — начал я. — Мне нужна помощь. Я готовлюсь к районным соревнованиям по многоборью ГТО. Одна из дисциплин стрельба из малокалиберной винтовки. У меня нет ни винтовки, ни доступа к тиру. Посему у меня предложение, я помогаю вам на охоте, буду носить, подавать, чистить оружие, что скажете. В обмен полчаса стрельбы в неделю. Патроны за мой счет.

Он слушал молча, протирая тряпкой ствольную коробку двустволки. Лицо неподвижное, глаза прищурены.

— Ружье чистить умеешь?

— Не боги горшки обжигали.

Пауза. Митрич положил тряпку на верстак. Достал из кармана пачку «Примы», вытряхнул папиросу, размял пальцами и закурил.

Затянулся, выдохнул дым, голубой, неподвижный в безветренном воздухе двора. Найда подошла, ткнулась носом в его колено, он машинально почесал ее за ухом.

— Патроны знаешь сколько стоят?

— Коробка рубль. Пятьдесят штук.

Он кивнул. Информация верная, патроны 5,6 мм, спортивные, «Олимп» или «Экстра», рубль за коробку в охотничьем магазине Сердобска. Я узнал в ДОСААФ, когда ездил за гвоздями.

— Рубль в неделю. — Он затянулся. — А на охоте серьезно можешь подсобить?

— Серьезно.

— Уток бить, это тебе не мишени. Ходить надо, по болотам, в камышах. С четырех утра и до обеда. Найда работает, а ты за ней. Подранка добить, тоже ты. Ружье после охоты надо чистить, смазывать, собирать правильно. Справишься?

— Справлюсь.

Он докурил. Бросил окурок в жестяную банку у верстака, полную таких же окурков, примятых, одинаковых.

— Ладно. — Произнес это так, будто разрешил соседу одолжить лопату. Без торжественности, без условий, без рукопожатия. Ладно, и все. — Начнем сегодня. Давай-ка посмотрим, что ты умеешь.

Он снял ТОЗ-8 с крюков. Движения привычные, машинальные, левая рука взялась за цевье, правая за шейку приклада. Стволом вверх, открыл затвор, заглянул в патронник, убедился, что пуст. Протянул мне.

Я взял. Руки маленькие, детские, легли на дерево и металл.

Винтовка легкая, три килограмма с небольшим, но в моих руках показалась тяжелой, потому что предплечья после недель с косой, утяжелителями и палкой-шпагой уставшие, хват слабее, чем хотелось бы.

Приклад в плечо, правый глаз к прицелу, левый закрыт. Мушка на конце ствола, целик над патронником, между ними прорезь, в прорези мушка, за мушкой должна быть мишень. Но мишени сейчас нет. Митрич повесит.

Он достал из сарая лист картона, обрезок от коробки, нарисовал на нем углем круг и прибил гвоздем к столбу у забора, на дальнем конце двора. Метров двадцать пять, не пятьдесят, как на соревнованиях, но для начала сойдет.

— Ложись.

Я лег на землю, локти в грунт, ноги разведены, тело по оси стрельбы. Классическая позиция для стрельбы лежа из малокалиберной.

Приклад плотно в плечевую впадину, щека на гребне приклада, правый глаз на линии прицела. Левая рука под цевьем, не держит, а поддерживает, винтовка лежит на ладони, пальцы не сжимают, не давят.

Если сжать сильно, то тремор руки передается стволу, и пуля уходит в сторону. Если слишком расслабить, винтовка ляжет сама, мертвым грузом, и ствол замрет.

Митрич стоял сбоку. Смотрел.

Он протянул мне патрон, маленький, латунный, с тупой свинцовой головкой. Я вставил в патронник, закрыл затвор. Щелчок мягкий и точный. Предохранитель снял.