Сельская библиотека располагалась в левом крыле клуба, том самом перестроенном амбаре с неровными окнами. Отдельный вход, сбоку, три ступеньки вниз, пол библиотеки оказался ниже уровня земли, бывший амбарный подпол, углубленный и обшитый досками.

Дверь тяжелая, на пружине, обитая дерматином, из-под которого торчала серая вата. На двери табличка, рукописная, тушью на картонке: «Громовская сельская библиотека. Часы работы: пн. — пт. 10:00–17:00, сб. 10:00–14:00. Выходной воскресенье».

Я толкнул дверь и вошел.

Внутри прохладно. После уличной жары как в погреб спуститься.

Комната маленькая, метров двадцать, потолок низкий, беленый, с трещиной по диагонали. Окно одно, с матерчатой шторой в мелкий цветочек, на подоконнике герань в жестяной банке из-под консервов и стопка книг, перевязанная бечевкой.

Лампочка над столом выключена, хватает дневного света из окна, приглушенного, зеленоватого от листвы снаружи.

Три шкафа. Деревянные, самодельные, из некрашеных досок, без стекол, просто полки, открытые, пять рядов в каждом.

Книги стояли и лежали, стоячие плотно, корешок к корешку, лежачие сверху, поперек, где не влезали вертикально. Корешки пестрые, серые, коричневые, синие, изредка яркие, красные, зеленые, с золотым тиснением.

Первый шкаф художественная литература: Шолохов, Фадеев, Симонов, Полевой, «Молодая гвардия» в двух экземплярах, однотомник Пушкина, толстый, потертый до белизны по углам. Толстой, «Война и мир», четыре тома, третий и четвертый с порванными корешками, подклеенными газетной бумагой. Джек Лондон, Жюль Верн, Майн Рид, детские издания, затертые до картона, без обложек.

Второй шкаф заполнен сельскохозяйственной литературой, брошюрами, справочниками: «Болезни крупного рогатого скота», «Агротехника зерновых в условиях Поволжья», «Справочник бригадира полеводческой бригады», стопки тонких методичек в мягких обложках, выпущенных Пензенским областным управлением сельского хозяйства.

В третьем шкафе подшивки газет и журналов. Вот это мне и нужно.

За столом библиотекарша. Антонина Васильевна Скворцова, лет пятидесяти пяти, полная, в очках с толстыми стеклами на цепочке, в вязаной кофте, в библиотеке прохладно даже летом.

Перед ней раскрытый журнал «Работница» и блюдце с тремя сушками. Чай в граненом стакане с алюминиевым подстаканником, с олимпийской символикой Мехико-68, выдавленной по окружности. Она подняла голову и посмотрела поверх очков.

— Громов? — Удивление нескрываемое. — Летом?

— Здравствуйте, Антонина Васильевна. Мне бы газеты посмотреть.

— Газеты. — Она произнесла это так, как будто я попросил оригинал рукописи Пушкина. На морщинистом лице изумление. Поправила очки, встала, кофта зацепилась за угол стола, она дернула привычно, не глядя. — Какие газеты?

— «Советский спорт». Подшивки за последние месяцы.

Пауза. Антонина Васильевна смотрела на меня секунды три, с тем выражением, с каким, наверное, рассматривают внезапно заговорившую собаку. Потом повернулась к третьему шкафу, нижняя полка.

Нагнулась, подвинула стопку «Пензенской правды», перевязанную шпагатом, за ней «Сельскую жизнь», тоже в шпагате, и вытянула из-за них тонкую, рыхлую подшивку.

— Вот. Июнь, июль. Комплект не полный, за третью неделю июня нету, Степаныч брал, не вернул. И за апрель где-то пропал номер. Остальное на месте.

Положила на стол, рядом с «Работницей». Подшивка двенадцать-пятнадцать номеров, скрепленных проволочной скобой, продетой через левый верхний угол.

Газеты четырехполосные, формат A2, бумага серая, рыхлая, с характерным запахом типографской краски, кисловатым, как уксус. Заголовки крупные, черные, шрифт жирный: «Советский спорт. Ежедневная спортивная газета. Орган Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР».

Я сел за второй стол, маленький, у окна, с чернильным пятном на столешнице и вырезанными перочинным ножом инициалами «В. К.» в углу. Стул венский, с гнутой спинкой, одна ножка короче, качался при каждом движении.

Открыл первый номер. Первая полоса передовица: итоги Спартакиады профсоюзов, результаты по легкой атлетике, на фотографии стадион, трибуны, бегуны на финише, зернистый снимок, лиц не разобрать.

Рядом колонка «Вести с полей подготовки к XX Олимпийским играм». Мюнхен-72. Олимпиада через год с небольшим.

Я перевернул страницу. На второй полосе результаты чемпионатов: плавание, велоспорт, тяжелая атлетика. Таблицы набраны мелким шрифтом, с колонками: фамилия, общество, город, результат.

Все аккуратное, упорядоченное, советское, никакой яркой рекламы, никаких фотографий полуголых спортсменок, никаких спонсорских логотипов. Факты, цифры и имена.

Третья полоса методическая. Рубрика «Тренеру и спортсмену».

Статья о подготовке бегунов на средние дистанции: объемы, интервалы и восстановление. Автор заслуженный тренер РСФСР, фамилия незнакомая.

Рядом маленькая заметка в рамке: «Нормативы Единой всесоюзной спортивной классификации на 1969–1972 гг.» Таблица, виды спорта, разряды, нормативы. Третий разряд, второй, первый, КМС, мастер спорта.

Я достал из кармана огрызок карандаша, нашел утром в сенях, на полке, и тетрадь. Тетрадь школьная, в клетку, двенадцать листов, на обложке таблица умножения и портрет Гагарина.

Половина страниц исписана почерком прежнего владельца, формулы по алгебре, неровные, с помарками. Я перевернул на чистую страницу и начал выписывать.

Антонина Васильевна смотрела из-за стола. Молча. Потом встала, прошла мимо, взяла с полки что-то, вернулась.

Продолжила смотреть. Подросток, выписывающий из «Советского спорта» нормативы спортивной классификации в школьную тетрадь, зрелище для Громовки, видимо, небывалое.

Я переворачивал страницы. Номер за номером, методично, от первой полосы до четвертой.

Пропускал футбол, его много, целые полосы, мне не нужен. Хоккей тоже не подходит, межсезонье, но заметки о подготовке печатали.

Останавливался на плавании, сборная СССР готовится к Мюнхену, результаты контрольных стартов, фамилии и секунды. О стрельбе новостей мало, все коротко, в подвале третьей полосы итоги первенства «Динамо». О фехтовании чуть больше, тут была заметка о международном турнире в Будапеште, советские саблисты на первом месте.

Пятиборье. Вот оно, в номере за двадцать третье июня. Маленькая заметка, сто пятьдесят слов, внизу второй полосы, без фотографии: «Чемпионат Вооруженных Сил по современному пятиборью завершился в Москве. Победу одержал мс Борис Онищенко (ЦСКА, Киев)». Дальше результаты: фамилии, очки по видам, общий результат. Шесть строк.

Я выписал все. Фамилии, очки, результаты по дисциплинам.

Онищенко стрельба 1044, фехтование 928, плавание 1060, конкур 1100, бег 1168. Общий итог 5300.

Это уровень сборной СССР, это борьба за Олимпиаду. Цифры, от которых меня сейчас отделяло примерно столько же, сколько Громовку от Луны.

Но ниже, в следующем номере, нашлось кое-что ближе. Рубрика «Массовый спорт», маленькая, в две колонки, на четвертой полосе.

Заголовок: «Сдача норм комплекса ГТО в сельских районах Поволжья». Заметка о том, как в Пензенской, Саратовской и Куйбышевской областях организованы приемные комиссии ГТО при районных спорткомитетах.

Перечислены районы. Сердобский в списке. При районном комитете ДОСААФ секция общефизической подготовки, стрелковый кружок. При спортобществе «Урожай» спартакиады сельской молодежи, районный и областной уровни.

Я выписал адрес «Сердобский районный спорткомитет, ул. Ленина, д. 12. Пензенский областной комитет по физической культуре и спорту, г. Пенза, ул. Кирова, д. 47».

Перевернул еще три номера. Нашел «Календарь спортивных мероприятий на второе полугодие 1971 г. по Пензенской области (извлечение)».

Набрано петитом, мельчайшим шрифтом, в рамке. Длинный список: легкая атлетика, спартакиада школьников, первенство области по самбо, по лыжам, по стрельбе из малокалиберного оружия.

И в самом конце, предпоследней строкой «Октябрь. Районные соревнования по многоборью ГТО среди юношей и девушек (II ступень). Место проведения по решению районных спорткомитетов».

Октябрь. Районные. Многоборье ГТО. Не пятиборье, до этого отсюда далеко, но многоборье ГТО это бег, плавание, стрельба, подтягивания, метание гранаты.

Три дисциплины из пяти совпадают. Вход через колхозный коллектив физкультуры и общество «Урожай». Никакой секции не нужно, никакого тренера, достаточно справки от коллектива физкультуры и медицинского допуска.

Я выписал дату, место, нормативы для допуска. Карандаш скрипел по бумаге.

Тетрадь заполнялась столбцами цифр, ровными, мелкими, не похожими на прежний Лехин почерк. Я это понял не сразу, только когда перевернул страницу и увидел рядом корявые алгебраические формулы.

Разница как между чертежом инженера и рисунком первоклассника. Надо аккуратнее.

Надо писать как пятнадцатилетний, а не как тридцатисемилетний. Мелочь, но здесь мелочей не бывает.

Антонина Васильевна подошла, неслышно, в мягких тапочках по деревянному полу.

— Чего пишешь-то?

— Нормативы. Спортивные.

— Нормативы, — повторила она, точно так же, как раньше повторила «газеты». Посмотрела в тетрадь, потом на меня, потом снова в тетрадь. — Ты к ГТО, что ли, готовишься?

— Да.

— В школе сдашь, зачем летом-то.

Я промолчал. Она постояла еще секунду, пожала плечами и вернулась за стол, к «Работнице» и сушкам.

За окном гудел шмель. Герань на подоконнике чуть качалась от сквозняка, тянувшего из-под двери.

Солнце постепенно переместилось, и луч упал на страницу, серая бумага пожелтела в свете, типографская краска заблестела.

Я дочитал последний номер подшивки. Закрыл, выровнял стопку, отнес на место, нижняя полка третьего шкафа, за «Пензенской правдой» и «Сельской жизнью».

Взял еще одну подшивку, «Пензенскую правду» за июль. Пролистал передовицы о ходе уборочной, рапорты колхозов, письма читателей, объявления.

На предпоследней странице раздел «Спорт и физкультура», маленький, в одну колонку. Заметка: «Коллектив физкультуры колхоза „Рассвет“ Каменского района провел сдачу норм ГТО. 47 колхозников успешно выполнили нормативы II ступени. Значки вручил председатель районного спорткомитета тов. Ефимов».

Рядом фотография, группа людей в спортивных костюмах, стоят шеренгой, улыбаются. На заднем плане стадион, деревянные трибуны, флажки. Провинция, глубинка, но работает. Система работает.

Положил «Пензенскую правду» на место. Поблагодарил Антонину Васильевну. Она кивнула, не поднимая глаз от журнала, привыкла уже, что подросток ведет себя странно.

Вышел на крыльцо. Солнце стояло в зените, тень от амбарной стены исчезла. На дороге пусто, час дня, все на работе. Только собака лежала у правления, в тени лозунга, положив морду на лапы.

В тетради получилось четыре страницы цифр. Нормативы ГТО второй ступени, нормативы спортивной классификации по пяти дисциплинам, результаты чемпионата Вооруженных Сил по пятиборью, адрес районного спорткомитета в Сердобске и дата, октябрь, районные соревнования по многоборью ГТО.

Осталось три месяца. Теперь надо придумать повод, чтобы съездить в райцентр.

Этот повод вскоре нашелся.

Гвозди кончились еще на прошлой неделе, мать говорила, что забор у хлева совсем разошелся, две штакетины держатся на честном слове. Гвозди товар дефицитный, в сельпо бывают через раз, и то мелкие, обойные, а нужны соточки, плотницкие, по двадцать копеек за килограмм. Такие возят в Сердобск, в хозмаг на Советской улице.

Повод лучше не придумаешь.

Попутку я поймал у здания правления, в семь утра. ГАЗ-53 с открытым бортовым кузовом, груженный пустыми молочными бидонами, ехал на молокозавод в Сердобск.

Водитель дядя Гриша, мужик лет пятидесяти, в промасленной кепке и пиджаке поверх тельняшки, с папиросой «Беломорканал» в углу рта. Папироса не горела, он ее просто держал, жевал мундштук, изредка перекладывал из одного угла рта в другой.

На мою просьбу подвезти кивнул молча, мол, садись. Ни тебе куда, ни зачем. Здесь не спрашивают, просто подвозят и все.

Кабина ГАЗ-53 железная коробка с двумя сиденьями, обтянутыми черным дерматином, потрескавшимся и залатанным изолентой. Между сиденьями рычаг переключения передач, длинный, с круглым набалдашником, отполированным ладонью до блеска.

На приборной панели три круглых циферблата, спидометр, температура, топливо. Стрелка спидометра дрожала между тридцатью и сорока.

Из вентиляционной решетки шел запах бензина, масла и нагретого металла. Ветровое стекло с трещиной в правом нижнем углу, заклеенной полоской пластыря.

Дворников всего два, тонких, с резинками, высохшими до состояния палочек. На зеркале заднего вида тряпичный вымпел «Победителю соцсоревнования 1968 г.», красный, с золотой бахромой, бахрома наполовину оборвана.

Грунтовка из Громовки на Сердобск шла через поля, ровная, монотонная, с редкими поворотами и одним бетонным мостиком через ручей, без перил. Дорога сухая, пыльная, тряская.

Машину подбрасывало на каждой колдобине, бидоны в кузове гремели, лязгали друг о друга, как оркестр ударных. Пыль летела в открытое окно, закрыть нельзя, слишком жарко, пыль садилась на лицо, на руки, на штаны, хрустела на зубах. Через десять минут я стал одного цвета с дорогой, серо-рыжего.

Дядя Гриша молчал всю дорогу. Переключал передачи, объезжал ямы, перекладывал папиросу из угла в угол.

Один раз затормозил, через дорогу, не торопясь, прошло стадо коров, голов двадцать, с пастухом на лошади. Пастух поднял руку, дядя Гриша махнул в ответ.

Коровы прошли. Мы поехали дальше. Вот и весь разговор.

Сердобск открылся через сорок минут, сначала одиночные дома у дороги, частный сектор, заборы повыше и покрашенные, штакетник уже не серый, а зеленый, синий, палисадники ухоженные.

Потом асфальт. Настоящий, черный, с разметкой, я и забыл, как выглядит разметка, за неделю в Громовке.

Потом пошли двухэтажные дома, кирпичные, оштукатуренные, с балконами. Магазин «Продукты» со стеклянной витриной и пирамидой консервных банок за стеклом.

Столовая, вывеска белым по синему, рядом доска меню на улице, прикрытая стеклом, написано от руки: «Комплексный обед 47 коп.» Автобусная остановка — бетонный козырек на двух столбах, лавочка, урна, расписание маршрутов, напечатанное на машинке и вставленное в жестяную рамку под стеклом.

Дядя Гриша высадил меня у молокозавода, низкое здание из белого кирпича, за оградой, с воротами и будкой вахтера. Кивнул на прощание. Я тоже кивнул в ответ.

До хозмага четыре квартала. Я прошел их не торопясь, разглядывая город.

Районный центр, пятнадцать тысяч населения, но после Громовки он казался столицей. Тротуары асфальтовые, местами разбитые, с лужами у водосточных труб.

Деревья в основном тополя, высокие, старые, с белесой корой, пух летел и собирался у бордюров рыхлыми сугробами. Я видел тут больше людей за десять минут, чем в Громовке за день.

Женщины в летних платьях, мужчины в рубашках с коротким рукавом, дети с мороженым. Мороженое в вафельном стакане, из железного ящика с синей надписью «Мороженое. 15 коп.», ящик стоял у входа в парк, рядом сидела продавщица на раскладном стуле, в белом халате и косынке.

Хозмаг одноэтажный, на углу, с надписью «Хозяйственные товары» на фасаде, буквы из жестяных накладных букв, «я» в слове «хозяйственные» отвалилась и оставила контур на штукатурке. Внутри деревянный прилавок, за прилавком полки с товаром

Гвозди россыпью в фанерных ящичках по размерам, шурупы, петли, замки навесные и врезные, мотки проволоки, катушки изоленты, банки олифы и кисти. Продавщица, женщина в синем халате, с химической завивкой, взвесила килограмм соток на чашечных весах, ссыпала в бумажный кулек, перетянула бечевкой.

Сорок семь копеек с кулька. Я заплатил из мелочи, которую мать дала утром, монеты, тяжелые, медные, двадцатикопеечные и пятнашки.

Гвозди в кармане. Теперь можно заняться главным.