Внутри комнатка метров шести, разделенная пополам дощатой перегородкой высотой в человеческий рост. С ближней стороны стол у окна, на столе стопка типографских бланков с шапкой «Протокол районных соревнований», деревянные счеты с черными и белыми костяшками, графин с водой, накрытый граненым стаканом, рядом второй такой же, пустой.

На стене календарь Союзпечати с фотографией Большого театра, на октябрьском листочке крестики на трех числах. Над календарем портрет Ленина в простой деревянной рамке.

За столом сидела женщина, лет сорока, в синем спортивном костюме «Динамо» с белой лампасой по штанам и куртке, волосы убраны под белую вязаную косынку, на носу очки в роговой оправе. Перед ней лежал открытый протокол, в руках шариковая ручка с синим колпачком. Рядом, на углу стола, металлический ящик с тканевыми номерами, разложенными по порядку.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, здравствуй. — Она подняла глаза, посмотрела поверх очков, вернулась к протоколу. — Фамилия?

— Громов. Алексей Сергеевич.

— Год рождения?

— Пятьдесят шестой.

— Месяц?

— Октябрь.

— Октябрь пятьдесят шестого. — Она провела пальцем по списку, нашла мою строчку. — Громов Алексей. Так. Документы.

Я положил папку на угол стола, развязал тесемки. Свидетельство о рождении в твердой обложке цвета бордо, с золотым тиснением «СССР» и гербом, внутри заполненная справка с моей фотографией, точнее, с фотографией двухгодичной давности, той самой, которую мать возила в загс в Сердобск восстанавливать утерянную книжечку. Допуск от Ефимова, четвертушка листа с типографской шапкой, чернильной подписью и фиолетовой печатью спорткомитета.

Главный секретарь раскрыла свидетельство, посмотрела на дату и кивнула. Взяла допуск, прочитала, сначала сверху донизу, потом еще раз, медленнее. Печать перевернула к окну, проверила оттиск на свет.

— От «Зари». Колхоз. — Она хмыкнула, едва уловимо, не глядя на меня. — Громовка, что ли?

— Громовка.

— Знаю Громовку. — Она положила бумаги. — У меня там дядя по матери жил, Сорокин Иван Степанович, может, помнишь? Конюхом работал.

— Это до меня. Я Сорокина Степаныча знаю, бригадира.

— Это другой. — Она махнула ручкой. — Так, Громов. Распишись вот здесь. — Она ткнула в графу «отметка о допуске» в протоколе. — Подпись означает, что ты ознакомлен с положением о соревнованиях и обязуешься следовать правилам. И что тебе известно о собственной ответственности за состояние здоровья на момент старта.

Я расписался размашистым почерком, с длинным хвостиком на последней букве. Чернила схватились на казенной бумаге сразу, не растеклись.

— Так. Номер девять. — Она вынула из ящика тканевый прямоугольник, белый, с крупной черной цифрой «9», окантованный синей полосой. С обратной стороны две большие английские булавки, с кольцом на конце. — Вешать на майку, на грудь. Не на спину. Английская булавка заменяется булавкой из дома, но не сейчас, эти тоже сдашь после соревнований, они казенные. Понял?

— Понял.

— Стартовый протокол по бегу через сорок минут на крайней дорожке у главной трибуны. Бег два километра, четыре круга. Дальше по плану подтягивания на турниках за раздевалкой, метание гранаты в северном секторе, плавание в бассейне при заводе, туда едем автобусом в десять тридцать. Стрельба в тире ДОСААФ, через дорогу, после плавания. Все понятно?

— Понятно.

— Свободен. Разминаться можешь там, на травке у дальней трибуны. На дорожку до старта не выходить. Главный судья Кошкин Игорь Андреевич, в красной повязке, к нему все вопросы. Я секретарь, Лидия Михайловна. Если что, стучи.

Она уже смотрела в протокол, водя ручкой по следующей фамилии. Я собрал папку, забрал свидетельство, аккуратно сложил все обратно. Номер «9» зажал между пальцами, ткань холодная, плотная, шероховатая на ощупь, на сгибе видно, как прострочен край.

Вышел из судейской. У стены, чуть поодаль от двери, прямо у угла барака, стоял мужик.

Я его сразу заметил. Высокий, под метр восемьдесят, плотный, не толстый, а плотный, как боксер в среднем весе, с разворотом в плечах.

На вид лет тридцать пять, может, чуть больше. В темно-синем тренировочном костюме, с белыми лампасами по бокам брюк и куртки, с молнией спереди до воротника, поверх расстегнутая серая нейлоновая ветровка.

Стрижка короткая, под полубокс, виски выбриты до синевы, волосы темные с проседью на висках. Скулы выраженные, под скулами тени, как бывает у людей, мало спящих и много работающих.

Нос с горбинкой, чуть свернут вправо, старая травма, видимо, в спорте или армии. Глаза светлые, серые, цепкие.

На запястье часы «Полет» с черным циферблатом и металлическим браслетом. В руках блокнот, плотный, в коленкоровой обложке, и шариковая ручка.

Он стоял, прислонившись плечом к стене и смотрел на разминающихся. Не на сердобских, своих, на всех вообще. Скользил взглядом по площадке, как тренер на просмотре, оценивая походку, плечи, постановку ног. Потом записывал что-то в блокнот, коротко, одним словом или несколькими. Потом снова смотрел.

Сердобские его не звали и к нему не подходили. Он сам ни к кому не подходил. Двое мальчишек из ДЮСШ, проходя мимо, кивнули, он кивнул в ответ, коротко, не отрываясь от блокнота. Это, видимо, и был Зубов.

Я его никогда живьем не видел, только слышал имя летом, у Степаныча, который что-то говорил типа «есть в Сердобске мужик, тренер, бывший армейский, желчный, говорят, но дело знает». А я его помнил по другому, по общему плану, который сам же выстроил летом.

Зубов, руководит тренировочной группой при ДЮСШ, готовит легкоатлетов и стрелков, на районные смотрит сам, подбирает. К нему я и шел, в конечном счете, через все эти бумаги, через спорткомитет и ПТУ, и через соревнования.

Правда сегодня он просто наблюдатель, ему все равно, что я существую. Сегодня надо просто пробежать, подтянуться, кинуть, проплыть и отстреляться на отлично. Так, чтобы он удивился и записал в блокнот не минус, а плюсик.

Я прошел мимо него, не глядя в его сторону. Он на меня тоже не смотрел, продолжал смотреть на парня в красной шапочке, который тянул носки на углу разминочной зоны, и что-то черкнул в блокноте.

У стены раздевалки висел деревянный гвоздь, на нем кусок стекла от разбитой витрины, повешенный кем-то вместо зеркала. Я подошел, приколол номер на майку, две булавки сверху по углам, через ткань кофты пока, чтобы не помять.

Расправил угол. Девятка стояла ровно, по центру груди.

На дальней трибуне, у самого края, сидела одна старуха в платке, с вязанием на коленях, кто-то из родственников участника, видимо, болельщица. Стучала спицами, не глядя на поле.

Над стадионом висело серое небо, без единого солнечного пятна, ровное, как простыня. По траве у бровки лежал иней, не толстый слой, а тонкая белая корка, которая вот-вот растает, но пока держалась, схваченная утренним холодом.

Я посмотрел на большие, круглые часы у входа в раздевалку, в железной оправе, с белым циферблатом и черными стрелками. Без двадцати семь. До старта по бегу целых пятьдесят минут.

Развязал шнурки на кедах, перешнуровал заново, крест-накрест, плотнее у голеностопа, свободнее у пальцев. Снял кофту, повесил на гвоздь у стены раздевалки, рядом с тем стеклянным «зеркалом». Остался в трико и майке, с номером девять на груди.

Холод ударил сразу. Кожа на руках пошла мурашками, плечи свело коротким спазмом.

Я выдохнул через ноздри, сделал три коротких неглубоких вдоха, потом длинный медленный, бок отозвался болью на четверку, я отступил обратно к тройке. Терпимо.

Над громкоговорителем что-то щелкнуло, динамик зашипел, потом мужской, прокуренный голос, с хрипотцой, объявил:

— Внимание участников. До регистрации осталось пятнадцать минут. Кто еще не зарегистрирован, пройти в судейскую. Повторяю, пятнадцать минут до конца регистрации.

На траве у дальней трибуны двое сердобских из ДЮСШ уже делали выпады. Парень в красной шапочке тянулся, опираясь рукой о столб. Из ПТУ один раздавил окурок каблуком, второй поправлял шнурки.

Я пошел на разминочную зону. Иней под кедами хрустнул в первый раз, тихо, сухо, как промокшая газета.

У дальней трибуны иней лежал тонкой белой коркой, настоящий, не воображаемый, как вчера на диване. Воздух стоял холодный, без ветра, с запахом мокрой травы и далекого заводского дыма от трубы маслозавода, низко тянущегося через парк седоватым столбом.

Я начал с шеи. Наклоны вперед, назад, повороты в стороны, медленно, на счет восемь, без рывков.

Шейные позвонки слегка захрустели, как у любого подростка, не привыкшего к утренней разминке без душа и горячего завтрака. Дальше плечи, круговые движения, пять вперед, пять назад, потом перекрестные махи.

Ребра при широком махе тянули справа, я сократил амплитуду на четверть. Бок отозвался на тройку, как и весь день, ровно, без всплесков.

Дальше поясница. Наклоны вперед с прямыми ногами, пальцы достали до середины голени. Не до пола, за лето в этом теле я расшевелил только верх связок, низ остался деревянным, требовал недель растяжки.

Таз, круговые движения, по пять в каждую сторону. Для ног выпады назад, поочередно, пятка на земле, передняя в полусогнутом, сорок секунд каждое.

Потом голеностоп. Подъем на носки, вниз и так тридцать раз.

Круговые вращения стопой, двадцать в каждую сторону и разогрев колен, неглубокие приседания, на четверть, двадцать раз. Колени слабые, в этом теле они будут проблемой еще долго, их надо беречь.

Стандартная схема. Двенадцать минут от первого движения до последнего, я знал ее наизусть, в прошлый жизни Сазонов отщелкивал секундомером на каждом блоке. На стадионе у меня секундомера не было, поэтому я считал по дыханию.

Закончил суставную, перешел на трусцу. По траве, не по дорожке, на дорожку до старта выходить нельзя, как велела секретарша.

Обежал поле по периметру, медленно, в полтемпа, короткими цокающими шажками, на сто двадцать ударов, не выше. Бок при каждом приземлении правой ноги коротко отзывался.

Не острой болью, не той, что выбивает из ритма, а той, что сидит и напоминает, я тут, я никуда не делась, не забывай про меня. Я так и делал.

Один круг, затем второй. Дыхание короткое, через нос, на четыре шага.

Ноги пошли мягче, мышцы прогрелись изнутри, кровь пошла к икрам, к стопам. Пот выступил на висках, не сильно, едва заметным блеском.

На дальней дуге, проходя мимо северной трибуны, я их и увидел.

Сердобские. Трое, в одинаковых хэбэшных куртках с белой надписью «ДЮСШ» на груди крупные печатные буквы, нашитые ровно, профессионально, по заводскому шаблону. Под куртками синие трико с лампасами, кеды у двоих новые, белые с тремя полосами «адидасовкого» типа, у третьего простые «два мяча», как у меня, но без потертостей.

Они расположились на ровном пятачке травы у бровки, метрах в десяти от меня. Я сбросил темп до полу-трусцы, прошел мимо, не поворачивая головы. Краем глаза рассмотрел их.

Двое обычные ребята. Один длинноногий, худой, с острым кадыком, лет шестнадцати, он делал выпады с пружинкой. Второй пониже, крепкий, конопатый, тянул бицепс бедра, подняв пятку на лавку. Рабочие лошадки, школа, тренировки три раза в неделю, областной уровень это край для них.

А третий стоял отдельно. В стороне от первых двух, спиной к ним, и тянул икроножные у столба громкоговорителя.

Высокий, под метр восемьдесят, плечи широкие, шея короткая, мощная, с ярко обозначенной трапецией под воротом куртки. Грудная клетка глубокая, у плеч рельефные дельты, заметные даже под хэбэшкой.

Бедра не худые и не тяжелые, литые, с длинной мышцей, выходящей через колено. Стопа маленькая для его роста, аккуратная, узкая, типичная стопа бегуна на средние дистанции.

Лицо по-настоящему красивое, без преувеличений. Прямой нос, ровные скулы, светлые волосы, подстриженные коротким ежиком сзади и оставленные чуть длиннее на макушке, по моде того года.

Подбородок волевой, с ямочкой посередине. Глаза светло-голубые, цвета небеленого льна. Кожа чистая, без подростковых прыщей, у такого же шестнадцатилетнего деревенского пацана была бы россыпь по лбу и подбородку, а у этого она гладкая, ухоженная, наверное драит мылом «Земляничное» по утрам и вечерам круглый год.

Кравцов. Я понял, не спрашивая. По осанке. По взгляду, которым он окинул дальнюю трибуну, не видя ни старуху с вязанием, ни меня, никого,

Только пустое пространство, в котором ему приходится сейчас разминаться, потому что таково положение. Так смотрит человек, привыкший быть лучшим в любой компании.

Личный рекорд на тысячу метров, три пятьдесят две, говорил Степаныч в августе. Зубов его и тренирует.

Я обогнул их по дуге пошире, не желая мешать, и свернул на свой пятачок, метрах в двадцати, у южной трибуны. Поставил папку у бортика, накрыл сложенным пиджаком. Начал разминать стопы, перекаты с пятки на носок, перекрестные шаги, легкие выпрыгивания с двух ног.

Первое ускорение на сорок метров вдоль бровки, не на дорожке, по примятой траве. С места, в три четверти силы.

Стартовал плавно, без рывка, сейчас э рваный старт, на холоде, мог сорвать спину. Первые десять метров набирал, дальше держал.

На двадцатом метре бок отозвался тупо, на четверку. Я выдохнул короче и прижал диафрагму. Бок осел до тройки. Закончил, перешел на шаг и вернулся.

Передохнул минуту. Дыхание ровное, не загнанное, для двух километров соревновательных это хороший знак, организм отзывался прилично.

В этот момент Кравцов закончил растяжку у столба, выпрямился и повернулся к своим. Что-то сказал, не очень громко, но и не тихо, ровно настолько, чтобы слышали все, кто разминался в радиусе тридцати метров.

Голос у него оказался под стать внешности, низковатый для подростка, четкий, с ленивыми интонациями городского, давно усвоившего, что говорить надо не торопясь, и тогда тебя дослушивают.

— Деревенские-то вообще зачем сюда приезжают? Я не понимаю, мужики. У них там трудодней нет, что ли? Сено бы метали, а не от Зубова отдышаться приехали.

Длинноногий хмыкнул. Конопатый прыснул, не открывая рта, через нос.

Я не повернул головы. Продолжил перекаты с пятки на носок, медленно, сосредоточенно, на дыхании. На «деревенские» бок отозвался коротко, как на легкое касание, но это не от слова, а от того, что я в это время поставил ногу не так. Поправил постановку.

Кравцов это заметил. Заметил, что я не повернулся. Не возразил и не покраснел.

Не сделал вообще ничего, просто продолжил разминаться. Это, видимо, было не то, что он ожидал.

Большинство, должно быть, в таких случаях вскидывалось, кто-то огрызался, кто-то буркал в ответ, а кто-то сжимал кулаки. Я просто перекатывался с пятки на носок. Это для него было новой переменной.

Кравцов добавил, чуть громче, специально для длинноногого, но так, чтобы слышалось и мне:

— Ты понял, Сашка, в чем фокус? Они приезжают, чтобы потом в Громовке всю зиму рассказывать: «А я в Сердобске на районе бегал». Вот и весь спорт. Главное показаться здесь. Пробежишь, не пробежишь никто не спросит. Зато вернешься героем.

Сашка-длинноногий заржал. Конопатый снова хмыкнул. Кравцов слегка улыбнулся, обнажив белые ровные зубы.

Я не ускорился и не замедлился. Закончил перекаты, выпрямился, посмотрел на свои часы, ходики стояли на стене у раздевалки, отсюда было видно, что уже без четверти семь.

Тридцать пять минут до старта. Сделал ускорение номер два, снова на сорок метров, по той же траве. Бок на двадцатом метре опять болел тупо, на тройку с половиной.

Закончил, пошел шагом обратно. Дыхание выровнял за тридцать секунд, приличный показатель для моего нынешнего тела.

Кравцов стоял теперь лицом к беговой дорожке, скрестив руки на груди. Я заметил, что он смотрит не на меня, смотрит сквозь, туда, к судейской, где у стены стоял Зубов с блокнотом.

Кравцов проверял, смотрит ли тренер на него. Тренер не смотрел, Зубов делал пометки, глядя на парня в красной шапочке, который сейчас как раз делал свое ускорение по той же траве в дальнем секторе.

Кравцов перевел взгляд обратно. На своих.

— Зубов вчера на тренировке мне семь раз по триста с интервалом две минуты вкатил. Я потом полчаса лежал, думал, все, сдохну. А он стоит над душой и говорит: «Витя, ты на районе один работать будешь, остальные просто фон. Покажи им, как бегают серьезные люди». Ну вот, — Кравцов развел руками, — я и приехал показывать.

Сашка-длинноногий кивнул, словно принял к сведению непреложную истину.

— Витя, ты ж личник по тысяче. Тут двушка, она другая.

— Двушка, тысяча, — Кравцов пожал плечами. — На районном уровне разница смазанная. Тут главное в первом круге не уснуть, а на третьем не помереть. Я по плану в три ноль пять разменяю, остальные пусть в общую кучу собираются. — Он подумал и добавил: — Только бы судьи не запутались, кого первым писать. У них главсек тетка из бухгалтерии, вечно протоколы переписывает.

— Лидия Михайловна нормальная, не путает, — сказал длинноногий. — Это в позапрошлом году Семеновна была, та все путала.

— А, точно. Семеновна. — Кравцов хмыкнул. — Хорошо, что Семеновны нет. А то бы записала Громова первым, а меня деревенским. — Он повернулся в мою сторону, не глядя на меня прямо, говоря в воздух. — Слушай, парень, тебя как там? Девятка? Ты по правде из колхоза или ты тут просто за компанию? А то, может, тебе надо сразу раздеваться и обратно в Громовку ехать, я ж без обиды, у нас там до тебя еще восемь номеров, до тебя вообще очередь дойдет.

Я посмотрел на него, впервые за разминку. Спокойно и сдержанно.

— Девять.

— Что девять?

— Номер у меня девять, а не девятка.

Я отвернулся и продолжил разминку. Еще осталось третье ускорение.

Кравцов несколько мгновений молчал. Потом, я это услышал краем уха, не глядя, присвистнул, негромко, как присвистывают, когда что-то отметили.

Длинноногий подал коротко: «Ну, ладно тебе, Вить». А конопатый ничего не сказал, он отвлекся, потому что в этот момент к ним подошел еще один сердобский, четвертый, видимо, из тренировочной группы, с куртки которого свисала на шее тренерская пиалка-секундомер.

— Кравцов, к Зубову. Сейчас же.

— Зачем это?

— Не знаю зачем, давай быстро к Зубову. Он у судейской. Сказал срочно Кравцова сюда.

Кравцов поправил воротник куртки, провел ладонью по ежику на макушке, жест, свойственный человеку, привыкшему все время проверять себя, и пошел к судейской, не торопясь, ровным деловым шагом. Длинноногий и конопатый посмотрели ему вслед и переглянулись.

Я перешел к третьему ускорению. Сорок метров, в три четверти. Стопа ставилась под центр тяжести, корпус чуть наклонен, плечи свободные.

На двадцатом метре, в нижней точке шага, бок тупо отозвался, на тройку. На тридцатом стало чуть резче, на четверку, я переключил дыхание на короткое, и боль села обратно. На сороковом уже финиш, переход на шаг и разворот.

Сердце шло на сто шестьдесят восемь. Дыхание двадцать в минуту. Ноги теплые, прогретые уже пружинят. Бок получил тройку боли. Тело готово.

Я вернулся на свой пятачок, поднял с травы кофту, проверил папку под ним, лежит на месте. Достал из внутреннего кармана пакетик с куском сахара, припасенного заранее, еще в Громовке.

Положил кусок под язык, ждал, пока растворится. Сахар ушел медленно, оставил после себя сладкое вязкое ощущение во рту, через минуту я почувствовал, как и всегда чувствовал перед стартами, прилив той самой собранной злой ясности, которая включается, когда уже скоро начнется мое выступление.

Из громкоговорителя снова щелкнуло, диктор откашлялся:

— Внимание участников многоборья. Через двадцать минут старт первой дисциплины, бег на два километра. Юноши, возраст пятьдесят пятый пятьдесят седьмой год рождения, двенадцать человек. Прошу подтянуться к зоне старта на крайней дорожке у главной трибуны. Стартовать будем по одному заходу, общий старт.

Кравцов уже шел обратно от судейской, широким, расслабленным шагом, с тем же ровным разворотом плеч. Зубов остался у стены, продолжал писать в блокноте.

О чем они говорили, мне отсюда было не разобрать, но Кравцов вернулся с тем же лицом, с каким уходил, никаких новых эмоций, ни досады, ни особого подъема. Видимо, рутина, тренер дает последнюю установку перед стартом, корректирует тактику, напоминает про темп. Обычное дело.

— Сашка, Толик. — Кравцов остановился у своих, посмотрел сначала на одного, потом на другого. — Зубов сказал на первом круге не разгоняться, отпустить лидера, кто бы он ни был, на десять-пятнадцать метров. На втором подтянуться. На третьем уже начало работы. Финиш по самочувствию, главное место держать в тройке. Толик, ты на третий круг следи за моей пяткой, если ускорюсь, догоняй. Сашка, у тебя задача, никого из чужих не выпустить вперед нас на финише. Как скажу «гон», давай на пределе.

Длинноногий кивнул. Конопатый ухмыльнулся. Командная тактика типичная для ДЮСШ на районе, я ее знал и в той жизни: лидер идет на личку, два прикрытия делают темп и закрывают чужих. Простая, рабочая, эффективная против одиночек.

Кравцов посмотрел в мою сторону. На этот раз прямо, поверх плеча длинноногого.

Не нагло, не вызывающе. Изучающе, как смотрят в школе на новичка, который пришел в третьей четверти и сидит на последней парте, чтобы запомнить лицо на случай, если придется потом разговаривать.

Я не отвел глаз. Просто смотрел спокойно на него. Потом наклонился, перешнуровал кед на правой ноге, узел потуже.

Кравцов отвернулся. Сказал своим что-то еще, негромко, я уже не слушал. Длинноногий засмеялся, тихо.

Я снял кофту с папки, надел поверх майки, не для тепла, а чтобы донести до старта. На стартовой линии сниму, отдам кому-нибудь, может, дядьке в треухе, который у ворот, видимо, болельщик из чьих-то.

Над стадионом по-прежнему висело серое ровное небо. С восточного края сквозь облака пробилось одно мутное пятно.

Солнце, не пробившее еще облачный слой, но обозначившее, в какой стороне восток. Иней на дальней траве уже начал садиться, почернел кое-где, у бровки, где разминались участники, был совсем растоптан и мокр. Воздух чуть потеплел, сейчас градусов пять-шесть, может, семь.

Я подошел к фанерному щиту с протоколом, посмотрел еще раз. Двенадцать фамилий, все на месте. Мою девятку никто не зачеркнул и не переписал. Под номером «1» Кравцов А.

С громкоговорителя раздалось:

— Внимание. До старта пятнадцать минут. Участники на стартовую дорожку.

Кравцов первым пошел к старту, неторопливо, его «Сашка-Толик» следовал за ним. Парень в красной шапочке снимал с плеч свитер, оставаясь в одной майке.

Двое из ПТУ-3 шли вместе, хмурые. Из-за угла раздевалки появился еще один, тот самый, что курил у стены, с лицом помятым, как у человека, который накануне был на свадьбе. Я подождал, пока пройдет основная масса, потом пошел сам, спокойным шагом, неторопливо, держа папку под мышкой и пиджак на руке.

У старта на крайней дорожке в шлаке уже стояла белая известковая полоса, свежая, проведенная утром. Главный судья, мужик лет пятидесяти в сером плаще, с красной повязкой на рукаве и стартовым пистолетом «ТТ-сигнальный» в правой руке, расставлял участников по номерам.

Лидия Михайловна с протоколом у бровки, на складном стуле, рядом второй судья со счетчиком кругов, деревянным, с цифровыми барабанчиками.

Кравцов получил первую дорожку. Я девятую, крайнюю справа, у самого бордюра. Между нами восемь участников, в шахматном порядке. Старт без колодок, общий, с высокого положения, как и сказала Лидия Михайловна.

Я снял кофту, отдал старухе с вязанием, попросив присмотреть, она кивнула, не отрываясь от спиц, приняла на колени поверх клубков. Папку положил рядом с ней.

Подошел к своей дорожке. Поставил носок правой кеда за известковую черту.

Левую чуть позади, на полстопы. Корпус наклонен, руки полусогнуты, ладони в кулак, но не сжатый.

Бок отзывался на тройку. Сердце сто двадцать. Дыхание ровное. Сахар во рту растворился полностью, оставил после себя ту самую сухую собранность.

Главный судья Кошкин поднял пистолет вверх, прокричал:

— На старт!

Двенадцать тел качнулись вперед.

— Внимание!

Тишина. Я слышал собственный пульс в ушах.

Кравцов на первой дорожке, краем глаза, стоял ровно, расслабленно, как стоит человек, для которого старт это рабочая рутина.