Вода в Хопре в начале сентября остыла до четырнадцати градусов. Днем еще терпимо, после обеда, когда солнце прогревает отмель, можно зайти и поработать двести-триста метров.

Вечером уже зябко, но терпимо. Ночью другое дело.

Я полез в реку в одиннадцатом часу. Дурость, если разобраться.

Днем не успел, утром тоже, школа с семи тридцати, четыре километра до Покровки, столько же обратно, потом огород, полчаса с кирпичом на вытянутой руке, в конце бег.

Плавание осталось на вечер, а вечер растянулся, мать попросила починить шесток у печи, половина кирпича раскрошилась, надо замазать глиной. Затем Зорька не давалась доить, мать промучилась сорок минут, я держал корову за рога.

Когда все закончилось, уже давно стемнело. Репродуктор у дома правления уже отыграл гимн и замолк.

Окна в избах погасли, только у Мосиных горел свет в сенях, Витькина мать стирала, из открытой двери тянуло запахом хозяйственного мыла.

Я взял рубашку, запасные штаны и пошел к реке.

Ночной Хопер в сентябре это темная, тяжелая вода с запахом ила и прелого листа. Ивы свесились до поверхности, их не видно, только слышно, как ветки шуршат по течению. Над рекой низко стелился туман, белый, холодный, оседающий на лице мелкой влагой.

Зашел по пояс. Кожу стянуло мгновенно, гусиная дрожь прошла от бедер до затылка.

Четырнадцать градусов далеко не те двадцать два, что в июле. Тело не хотело идти в воду. Тело хотело чтобы я выскочил на берег, вытерся, согрелся и лечь под теплое одеяло.

Оттолкнулся и поплыл. Кроль, локоть поднимается высоко, выдох в воду.

Первые пятьдесят метров терпимо, дыхание ровное, руки тянут нормально. Через сто начала сводить правую икру, несильно, намек на судорогу. Я растянул стопу на себя, прогреб еще двадцать метров и развернулся.

Двести метров, два подхода. На берегу вытирался запасной рубашкой, стуча зубами от холода.

Руки тряслись. В темноте не видно ни берега, ни воды, только белый туман и звезды над головой, яркие, сентябрьские, без городской засветки.

Пробежал три километра до дома трусцой, чтобы согреться. Лег. Заснул.

Утром проснулся от того, что не мог вдохнуть полной грудью.

Не задохнулся, нет. Воздух шел нормально, легкие наполнялись, но справа, в нижней части грудной клетки, при каждом глубоком вдохе возникала боль. Тупая, тянущая, как будто кто-то прижал к ребрам горячий утюг и держал не отпуская.

На выдохе боль уходила. На вдохе возвращалось.

Я сел на кровати. Панцирная сетка звякнула. Попробовал вдохнуть медленно, через нос, до упора.

На три четверти вдоха боль усилилась, резко, как удар. Я выдохнул. Подождал. Попробовал еще раз. То же самое.

В школу шел четыре километра и дышал поверхностно, мелкими глотками, как собака в жару. Витька шагал рядом, рассказывал что-то про новую учительницу по химии, рыжую, молодую, из Саратова, строгую до невозможного.

Я кивал и считал шаги. На каждый двадцатый пробовал глубоко вдохнуть. Боль не уходила.

На третий день пошел к фельдшеру.

Не к Анне Ивановне в деревенский медпункт, та бы сразу рассказала матери в тот же вечер, а в район, в Сердобск, в поликлинику на улице Кирова. Поехал на попутном молоковозе, как тогда, в июле.

Только теперь дядя Гриша в кабине курил по-настоящему, не жевал мундштук, а затягивался. Дым в кабине стоял сизый, густой, я старался не кашлять.

Поликлиника находилась в одноэтажном здании, побеленном известью, с крыльцом в три ступени и вывеской «Сердобская районная поликлиника». Внутри меня встретил запах карболки, хлорки и чего-то кислого, больничного.

Линолеум на полу стертый, стены покрашены масляной краской, зеленый низ, белый верх, граница по деревянной рейке. Очередь из шести человек, пожилые женщины, мужик в ватнике с перебинтованной кистью, молодая мать с грудным ребенком на руках.

Фельдшер принял через сорок минут. Семен Аркадьевич, худой, лет пятидесяти пяти, в белом халате с пожелтевшими лацканами, очки на кончике носа, за ухом карандаш. Руки сухие, жилистые, с коротко стриженными ногтями.

— Раздевайся. На что жалуешься?

Я снял рубашку. Ребра привычно торчали наружу, но уже не так, как в июле.

Мышцы на животе обозначились, предплечья уплотнились, плечи стали чуть шире. Два месяца тренировок. Тело менялось, медленно, но все-таки менялось.

— Боль при глубоком вдохе, — сказал я. — Справа, в нижней части грудной клетки. Уже три дня.

Семен Аркадьевич надел стетоскоп. Приложил холодную металлическую головку к груди.

Сказал: «Дыши». Я задышал как собака.

Головка стетоскопа перемещалась к ребрам, под лопатку, на спину, снова вперед. Фельдшер слушал молча, с закрытыми глазами, чуть наклонив голову, как радист, ловящий слабый сигнал.

Потом пальпация. Сухие пальцы прошли по ребрам, надавливая точечно, по костям, в межреберье. При нажатии на шестое-седьмое ребро справа я дернулся.

— Тут?

— Да.

Он снял стетоскоп, повесил на шею. Снял очки, протер полой халата и надел обратно.

— Когда началось?

— Три дня назад. После купания.

— В речке?

— В Хопре.

— Ночью, небось?

Я промолчал. Он кивнул, как человек, получивший то что и так ожидал услышать.

— Плеврит, — сказал Семен Аркадьевич. Голос ровный, без драмы, констатирующий, как у Степаныча, когда тот говорил что «скоро дождь будет». — Воспаление плевры, оболочка вокруг легких. Не пневмония, до нее не дошло, но рядом ходишь. Полез в холодную воду, переохладился, организм молодой, но слабый, грудная клетка неразвитая, и вот тебе результат.

Он выписал рецепт на серой бумаге, химическим карандашом, почерк врачебный, неразборчивый.

— Покой. Тепло. Горчичники на ночь. Теплое питье. Аспирин, одна таблетка три раза в день. Никакой нагрузки. Никакого плавания, бега или подъема тяжестей. Две недели минимум.

Он протянул рецепт через стол. Я взял бумагу. Посмотрел на нее.

Две недели. Соревнования пятнадцатого-двадцатого сентября. Сегодня третье.

Две недели покоя это до семнадцатого. Из четырех недель до старта две вычеркнуты начисто.

— На ногах не переноси, — добавил Семен Аркадьевич, уже глядя мимо меня, в окно, где за тополями виднелась крыша райкома. — Если перейдет в пневмонию, то не неделями будешь лежать, а месяцами. Мать предупреди.

Я надел рубашку. Застегнул пуговицы, пальцы слушались, руки не дрожали.

Поблагодарил. Вышел в коридор. Линолеум скрипел под кедами. В коридоре пахло хлоркой и вареной капустой из столовой напротив.

На улице стояло бабье лето. Солнце грело, тополя на Кирова начинали желтеть, золотые, с бурыми краями листья кружились и ложились на асфальт.

Женщина с авоськой шла мимо, в авоське белый батон и бутылка кефира. У магазина «Культтовары» витрина с будильниками, тремя гипсовыми статуэтками и стопкой тетрадей в клетку.

Обратную попутку я ждал на выезде из города сорок минут. Доехал на «ЗИЛе» с мешками комбикорма, сидел в кузове, на мешках, трясся и дышал мелко и часто. Боль в боку возвращалась при каждой кочке.

Домой пришел к пяти. Мать на работе, в конторе. Сел на кровать. Достал тетрадь.

Открыл на странице с графиком. Столбцы цифр за два месяца, аккуратные и ровные. Бег тысяча метров за три минуты пятьдесят две секунды. Подтягивания девять раз.

Плавание четыреста метров свободным, восстановление девятнадцать секунд. Стрельба у Митрича тридцать два из пятидесяти, уже стабильно. Метание гранаты на двадцать девять метров. Вес уже сорок шесть килограммов.

Все шло вверх. Каждая неделя и строчка прибавляли секунды, метры, килограммы. Кривая росла ровно и уверенно, как температурный график на стене в конторе матери.

Теперь кривая пойдет вниз.

Я закрыл тетрадь. Положил на стол, рядом с клеенкой в аляповатых цветах. Рецепт от Семена Аркадьевича спрятал в карман, мать увидит, задаст вопросы, потом наложит запрет, а это конец всему, что я планировал.

На следующее утро я вышел на пробежку. Не в полную силу. Трусцой, шаркающим шагом, по обочине проселка, мимо скошенных полей и стогов, уже слежавшихся и потемневших от сентябрьских дождей.

Первый километр прошел нормально. Дыхание неглубокое, короткие вдохи и выдохи. Боль в боку тлела, не вспыхивала.

На втором километре попробовал ускориться, перейти с шести минут на пять. Ребра тут же напомнили о себе, я ощутил острый укол в правом боку, как шилом. Пришлось сбросить темп и дотрусить до поворота.

Три километра вместо шести. Пять минут сорок секунд чтобы пройти километр вместо четырех минут пятидесяти. Минус пятьдесят секунд.

Я стоял у обочины, наклонившись и держа руки на коленях, считал пульс по сонной артерии. Восстановление заняло тридцать четыре секунды. Неделю назад занимало двадцать.

Подтягивания на суку за огородом, смог только семь раз. Минус два от максимума.

На восьмом потянул грудную мышцу справа, боль полоснула от подмышки до пояса. Я спрыгнул на землю и стоял, пережидая пока пройдет.

Вечером я отметил результаты в тетради на столе. Керосиновая лампа, тени по стенам.

Бег только три километра, за пять минут сорок секунд. Подтягивания только семь раз. Плавание прочерк. Стрельба тоже прочерк, Митрич уехал в район за порохом.

На пятый день температура поднялась до тридцати семи и двух. Горчичники, аспирин, горячее молоко с медом.

Мать все-таки заметила мое состояние, но рецепт еще не видела. Услышала, как я кашляю ночью, сухо, лающе, сквозь сон.

Утром положила ладонь на лоб, молча, как тогда, в первый день, когда я очнулся на покосе. Ладонь сухая, прохладная и жесткая.

— Боже, да у тебя же температура, — сказала она. — К Анне Ивановне пойдем.

— Я у фельдшера в Сердобске уже был. Подозрение на леврит. Лекарства прописал, рецепт в кармане куртки.

Она долго смотрела на меня. Потом молча достала рецепт из куртки, прочитала, сложила и положила на полку, рядом с аптечкой. Аптечка это жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное», внутри бинт, зеленка, аспирин и горчичники в бумажном пакете.

Неделю я лечился и тут же тренировался вполсилы. Утром три километра трусцой вместо шести.

Темп шесть минут на километре, как пенсионер, с позором и хриплым дыханием. Ноги могли быстрее, а вот легкие нет.

Подтягивания всего пять-шесть раз, через силу, через тянущую боль в правом боку. Плавание пришлось оставить, Хопер остыл до двенадцати градусов, лезть в воду с плевритом означало мгновенную пневмонию.

Каждый вечер записывал результаты тетрадь. Цифры заставляли сердце сжиматься.

Показатели неумолимо падали. Не обвалились катастрофически, а медленно, упрямо сползали вниз.

Как песок по склону, горстями. То, что я набирал неделями, теперь уходило за считанные дни. Тело, недополучало кислорода и начало терять наработанное.

Кривая на графике в тетради, нарисованная карандашом от руки, впервые за два месяца пошла вниз.

Но это еще не все

В конце недели Степаныч пришел к нам вечером. Без предупреждения и звонка, хотя звонить некуда, телефонов в Громовке нет.

Просто открыл калитку, прошел по тропинке и поднялся на крыльцо. Мать сидела в горнице, штопала чулки при лампе. Я за столом, с тетрадью.

Степаныч вошел, снял кепку, кивнул матери. Не сел. Стоял у порога, мял кепку в руках, что на него непохоже.

Степаныч обычно ничего не мнет, руки у него всегда заняты делом или спокойно висят вдоль туловища.

— Нина. Лешка. — Голос ровный, но тише обычного. — Я сегодня в Сердобске задержался, зашел в спорткомитет. С направлением.

Направление от колхоза «Заря» через общество «Урожай» на районные соревнования по многоборью ГТО. На бланке, с печатью и подписью Рябова, все как положено. Степаныч оформил две недели назад, когда я принес ему заявление, и повез в район.

— Они потребовали справку из школы, — сказал Степаныч. — С подписью директора. Возраст участника, класс и печать школы. Стандартная процедура, говорят, для всех одинаковая.

Он замолчал. Мять кепку перестал, положил на лавку у двери. Мать подняла глаза от штопки, иголка замерла в воздухе.

— Я зашел в Покровку, к Борису Михайловичу. Попросил выписать. Он выписал.

Снова пауза. Степаныч не торопился. В своей манере раскладывал факты по порядку, одно за другим, без спешки, как кирпичи в кладке.

— Справку в спорткомитет я отвез. Инспектор посмотрел. — Степаныч вздохнул. Коротко, через нос. — А потом говорит не положено.

Он замолчал. Сверчок за печкой утих, как будто тоже слушал. За окном на столбе у правления темнел уснувший репродуктор. Керосиновая лампа тихо потрескивала.

— Как так не положено? — спросила мать. Голос ровный, бухгалтерский, без эмоций.

— По возрасту, — ответил Степаныч. — Соревнования по второй ступени ГТО, для юношей. Возрастная группа пятнадцать-шестнадцать лет. Лешке пятнадцать, он проходит. Но по нормативам нижней группы у него результаты на старшую, а в старшую, шестнадцать-семнадцать лет, он не попадает по дате рождения. Месяца не хватает.

Он объяснил это просто, по-деревенски, но суть я понял мгновенно.

Нормативы ГТО второй ступени делились на подгруппы. В младшей подгруппе нормативы мягче, но для зачета на соревнованиях районного уровня требуется подтверждение минимума.

В старшей подгруппе нормативы жестче, но минимальный порог ниже. Я оказался на стыке, по фактическим результатам дотягивал до старшей группы, но по паспорту проходил только в младшую, а в младшей на соревнования такого уровня не набирал минимальный квалификационный норматив по бегу. Дьявол кроется в деталях, в одной строчке таблицы, в столбце с датой рождения.

Борис Михайлович, директор покровской школы, выписал справку честно, как и положено педанту. Дату рождения указал реальную, не завысил и не занизил. Девятый класс. Печать круглая, синяя, подпись с завитком. Все по правилам.

Правила и стали неодолимой стеной.

— Что сказал инспектор? — спросил я сдерживая кашель.

— Сказал, что правила для всех одинаковые. — Степаныч прямо посмотрел на меня. — Я с ним поговорил. Объяснил, что мальчик занимается, получил направление от колхоза. Он руками развел. «Не мое решение, есть нормативный документ, вот, написано черным по белому». Показал мне бумагу с грифом областного спорткомитета. Действительно так и написано.

Мать воткнула иголку в чулок. Сложила штопку и положила на колени. Лицо неподвижное, без эмоций. Складка между бровями глубокая, как рубец.

Степаныч взял кепку и надел. Посмотрел на мать, потом на меня.

— Я сделал, что мог, — сказал он. Без оправдания в голосе. Просто выложил факт, как будто говорил про погоду. — Если найдете выход, скажите. Направление от колхоза в силе.

Он вышел. Калитка скрипнула, шаги затихли на тропинке. Тишина вернулась в избу.

Я сидел за столом и смотрел на тетрадь. Открытая страница, замеры за одиннадцатое сентября, цифры, ползущие вниз.

Мать не сказала ни слова. Встала, убрала штопку в комод, загасила лампу в сенях и ушла за перегородку. Кровать скрипнула. Потом тишина.

Утром, перед школой, я достал из-под кровати папку. Картонную, серую, с завязками, в ней все бумаги, направление от колхоза, копия заявления, медицинская справка от Анны Ивановны, та самая, давнишняя, летняя, с допуском к физкультурным мероприятиям. Положил в папку тетрадь с графиками, вырезку из «Советского спорта» с нормативами и квитанцию об уплате членского взноса в «Урожай», тридцать копеек, заплаченные в августе.

В Сердобск поехал после школы. Не на попутке, а отправился пешком до Покровки, оттуда дважды в день ходил автобус, в десять утра и в три дня. Билет двенадцать копеек, из оставшегося рубля.

Автобус ПАЗ-672, белый с синей полосой, пыльный, с треснувшим задним стеклом, заклеенным изолентой. В салоне шесть пассажиров, бабки с корзинами, мужик в брезентовом плаще, молодая женщина с ребенком.

Здание районного спорткомитета я нашел на улице Ленина, в двух кварталах от ДОСААФ. Двухэтажное, кирпичное, на первом этаже комитет по физической культуре и спорту, на втором что-то жилищно-коммунальное.

У входа вывеска, белыми буквами по синему полю: «Сердобский районный комитет по физической культуре и спорту при райисполкоме». Буквы масляной краской, подтеки застыли на нижней кромке.

Внутри знакомый казенный запах бумаги, чернил, пыли и масляной краски. Коридор, линолеум, стены в два цвета.

На стене доска объявлений: расписание спартакиад, положение о сдаче норм ГТО, фотография какой-то районной команды по волейболу, грамота за участие в областном первенстве.

Дверь с табличкой «Инспектор». Постучал. Голос изнутри сказал: «Открыто».

Кабинет маленький, два на три метра. Стол, два стула, шкаф с папками, портрет Ленина на стене, календарь за текущий год, окно с решеткой, за ним тополь и забор.

За столом сидел мужчина лет сорока пяти, крупный, с широким лицом, стриженный ежиком, в белой рубашке с коротким рукавом и галстуке. На столе пишущая машинка, стопка папок, графин с водой и стакан.

Я вошел. Папку держал в руке, серую, с завязками.

Инспектор поднял глаза. Посмотрел на меня.

Кого он видел перед собой? Тощего подростка в школьной форме, в синем костюме, серой рубашке, в стоптанных кедах, нестриженного, с торчащими ушами.

Официальная папка в руке. Несоответствие бросалось в глаза.

— Здравствуйте, — сказал я. — Моя фамилия Громов, колхоз «Заря», Громовка. Направление от коллектива физкультуры на районные соревнования по многоборью ГТО. Бригадир Ковалев привозил документы на прошлой неделе. Там возникла проблема с возрастной группой.

Я говорил коротко, как Степаныч. Без просьб и объяснений, изложил факты и ждал ответа.

Инспектор откинулся на стуле. Деревянный стул скрипнул под его весом.

— А, это ты, — сказал он. Значит, запомнил. Или направление от «Зари» редкость, а может Степаныч произвел впечатление. Может то и другое. — Садись.

Я сел. Папку положил на колени.

— Я тебе все объясню, — начал инспектор. Голос терпеливый, привычный, голос человека, разъясняющего одно и то же по десять раз на день. — Районные соревнования по многоборью ГТО второй ступени проводятся в двух возрастных подгруппах. Пятнадцать-шестнадцать лет и шестнадцать-семнадцать. По справке из школы тебе пятнадцать лет, полных шестнадцати нет. Значит, ты должен быть в младшей подгруппы. Но в положении о соревнованиях районного уровня есть минимальный квалификационный норматив для допуска. По бегу на тысячу метров в младшей подгруппе — четыре минуты десять секунд. У тебя есть протокол сдачи норм?

— Есть. У меня четыре минуты двенадцать секунд. — Я достал из папки тетрадь, открыл на нужной странице. — Замер от двадцать восьмого августа.

Инспектор посмотрел на тетрадь. Потом на меня. Снова на тетрадь.

— Это не протокол, — сказал он. — Это тетрадь. Протокол это официальный документ с подписью судьи и печатью принимающей организации. Тетрадь мне не годится.

— У нас в деревне нет судьи.

— Вот в этом-то и загвоздка. — Инспектор развел руками. Жест аккуратный, отработанный, без злости и без сочувствия. — Нет судьи, значит нет протокола. И соответственно, нет допуска. В старшую подгруппу ты не проходишь по возрасту. В младшую нет подтвержденного норматива. Направление от колхоза в порядке, медсправка тоже, а вот по регламенту неувязка.

Я достал из папки все документы. Направление. Медицинскую справку. Справку из школы. Квитанцию «Урожая». Тетрадь с графиками. Разложил на столе, аккуратно, все одно к одному.

Инспектор посмотрел на эту раскладку. Бумаги заняли половину стола, рядом с пишущей машинкой и графином.

Пять документов. Два месяца работы, если считать с июля. Четыре километра до Покровки и обратно, каждый день. Сорок километров до Сердобска. Молоковоз, скрипучий автобус, вечная пыль и стоптанные кеды.

Он собрал бумаги в стопку. Аккуратно, подравнял края. Положил передо мной.

— Мальчик, — сказал он. — Правила для всех одинаковые. Я не могу их менять. Привези протокол с подписью и печатью, тогда поговорим. Без протокола извини не могу.

Я взял бумаги. Сложил в папку. Завязал тесемки. Встал.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал инспектор. Он уже смотрел в бумаги на столе, занятый другим делом. Для него разговор закончился. Подросток из деревни хочет на соревнования, не прошел по регламенту, обычная история, что тут особенного.

Я вышел в коридор. Линолеум, хлорка, тусклая лампочка под потолком. На доске объявлений положение о районной спартакиаде, напечатанное на машинке через один интервал, с грифом облспорткомитета. Знакомый документ.

Прочитал еще раз, стоя в коридоре, водя пальцем по строчкам. Возрастные группы, нормативы, порядок допуска, состав судейской коллегии.

Все верно. Все справедливо. Правила для всех одинаковые.

На улице золотило бабье лето. Тополя роняли листья на асфальт, листья шуршали под ногами.

У магазина «Продукты» очередь из четырех человек, привезли сахар. Мальчишка лет десяти ехал по тротуару на велосипеде «Школьник», красном, с белыми крыльями, звонил без причины, просто так.

Автобус обратно в три часа. До трех еще пару часов ожидания.

Я сел на скамейку на аллее, под липами. Папку держал на коленях. В боку тянуло при каждом глубоком вдохе. Плеврит напоминал о себе, как второй караульный, на случай если первый заснет.

Сидел на скамейке в центре Сердобска, с папкой бумаг, с плевритом в правом боку, и смотрел, как опадают листья на аллее.