Элина смотрела на куклу и думала, что за один день человек способен привыкнуть ко многому. К чужому лицу в зеркале. К замку, где её имя произносят так, будто это пятно на скатерти. К мужу-дракону, который при полном зале спокойно лишает её дома. Даже к тому, что мир внезапно оказывается не её миром, а она сама — не совсем собой.

Но к маленькой деревянной кукле с треснувшей щекой, которая открыла глаза и заговорила человеческим голосом, привыкнуть за пару вдохов не получалось.

— Наконец-то, — повторила Ним, будто Элина слишком долго молчала и этим нарушала правила приличия. Голос у куклы оказался негромким, суховатым и удивительно взрослым. Не писклявым, не детским, как можно было бы ожидать от существа ростом с локоть, а таким, каким говорят пожилые экономки, если им доверили дом, а потом бросили этот дом на произвол пыли.

Элина медленно поставила фонарь на рабочий стол. Пламя дрогнуло, осветило деревянное лицо, тонкие брови, вырезанные с почти насмешливым изгибом, маленькие руки на подлокотниках игрушечного кресла. Если бы не живые тёмно-золотые глаза, Ним можно было бы принять за старую авторскую куклу, редкую, дорогую, требующую бережной реставрации.

Если бы.

— Мне нужно уточнить, — сказала Элина после паузы. — Ты действительно только что заговорила?

— Нет, хозяйка. Это шкаф проявил вежливость, а я просто открыла рот для красоты.

Элина прикрыла глаза на секунду. Не от страха, а от странного облегчения. Кукла была живая, говорящая и, кажется, язвительная. В её нынешнем положении это почему-то выглядело почти утешительно. После родового собрания, где люди с живыми лицами вели себя как бездушные куклы, маленькая деревянная женщина с треснувшей щекой казалась более настоящей, чем весь замок.

— Хозяйка, значит, — повторила Элина. — Очень интересно. Сегодня мне уже официально объяснили, что хозяйкой я больше не являюсь.

Ним пошевелила пальцами. Движение получилось неловким, будто суставы давно не работали и теперь вспоминали, как должны сгибаться.

— Замок может называть вас как угодно. Замки вообще любят громкие слова, тяжёлые занавеси и мужчин, которые уверены, что если стукнуть печатью по бумаге, то мир сразу станет послушным. Мастерская слушает не печати.

Элина опустилась на край ближайшего стула. Стул скрипнул так жалобно, что она тут же выпрямилась, но мебель выдержала. Усталость накатила поздно, зато сразу всем весом: родовой зал, чужие взгляды, переселение, холодный флигель, магическая нить, живая кукла. Всё это было слишком много даже для женщины, которая в прежней жизни привыкла вытаскивать себя из неприятностей без чужой помощи.

— А кого она слушает? — спросила Элина.

Ним посмотрела на её руки.

— Ту, у кого нить отвечает на пальцы.

Элина невольно сжала ладони. На коже всё ещё помнилось тёплое покалывание золотой катушки.

— Это случайность.

— Случайность — это когда управляющий думает, будто может пройти мимо старой кладовой и не зацепиться рукавом за торчащий гвоздь. Нить не случайность. Нить выбирает. Дом Вальдов давно делал вид, что забыл об этом, но вещи, в отличие от людей, помнят лучше.

Кукла говорила так уверенно, что возражать было трудно. И всё же Элина пока не готова была принять на веру всё, что слышала от ожившей деревянной собеседницы. Особенно в мире, где утром она проснулась в чужой спальне, а вечером получила старую мастерскую вместо жизни.

Она поднялась, взяла свечу и медленно огляделась.

Теперь, когда первый страх отступил, мастерская раскрывалась иначе. В ней было не только запустение, но и порядок, спрятанный под слоем времени. Рабочие столы стояли так, чтобы свет из высоких окон падал слева. Инструменты лежали по размерам, в длинном ящике — иглы, шила, тонкие резцы, маленькие плоскогубцы, крючки и крошечные ключи. В другом ящике обнаружились катушки с нитями: золотые, серебряные, медные, чёрные, тёмно-зелёные, цвета старого вина. Каждая катушка была перевязана лентой с вышитым знаком.

Элина потянулась к ближайшей, но остановилась.

— Можно?

Ним склонила голову набок.

— Наконец-то хозяйка, которая спрашивает у мастерской, прежде чем хватать всё подряд. Уже лучше, чем последние три поколения Вальдов.

— Последние три поколения сюда приходили?

— Приходили. Оглядывались. Морщились. Один приказал вынести кукол во двор и сжечь, но у него внезапно заклинило дверную ручку, потом лестница решила, что сегодня она немного короче, чем обычно, а его любимая трость неделю пряталась в дымоходе. После этого Вальды предпочли называть мастерскую бесполезной и обходить стороной.

Элина не удержалась и посмотрела на тёмный дверной проём.

— То есть этот дом умеет возражать?

— Умеет. Просто чаще молчит. Молчание иногда полезнее крика, если тебя всё равно не слушают.

Эти слова кольнули неожиданно глубоко. Элина вспомнила Миру, шёпот в коридорах, прежнюю хозяйку этого тела, которая, судя по обрывкам памяти, тоже молчала годами. Молчала так долго, что её будто стёрли из собственной жизни.

— Молчание не всегда спасает, — сказала Элина.

— Нет, — согласилась Ним. — Но оно помогает дождаться того, кто сможет открыть дверь.

Элина коснулась катушки с золотой нитью. На этот раз тепло поднялось мягко, без вспышек чужих образов. Нить лежала спокойно, но в ней ощущалась упругая сила, как в хорошо натянутой струне. Не мёртвая вещь. Инструмент. Причём инструмент, который мог не только шить.

— Что это? — спросила она.

— Родовая нить. Самая старая из тех, что остались на виду. Ею не зашивают дыры на платьях, если вы вдруг собирались начать с хозяйственных подвигов.

— Дыры на платьях я могу зашить обычной.

— Прекрасно. Значит, у нас есть надежда.

Элина отмотала совсем немного и увидела, как тонкий золотой конец сам ложится вдоль её пальца, будто примеривается. Нить не резала кожу, не обжигала, но прислушивалась. Это было странное ощущение: словно кто-то не задавал вопрос словами, а ждал решения от её руки.

— Для чего она?

Ним спрыгнула с кресла.

Элина машинально подалась вперёд, готовая поймать её, но кукла приземлилась на стол легко, только чуть качнулась. Деревянные ступни стукнули по поверхности, и этот крошечный звук почему-то окончательно убедил Элину: Ним не видение, не сон и не игра света.

Кукла подошла к краю стола, указала на дальнюю стену.

— Откройте третий шкаф. Тот, что с кривой дверцей. Только не дёргайте. Он обидчивый.

Элина взяла свечу и подошла к шкафу. Дверца действительно висела неровно, но на резной ручке ещё сохранился узор: маленькая ладонь, держащая иглу. Она потянула осторожно. Шкаф скрипнул, будто недовольно вздыхая, но открылся.

Внутри лежали куклы. Не на полках, как остальные, а в отдельных узких ящиках, выстланных потемневшим бархатом. У каждой на груди была вышита маленькая метка. Домик. Колыбель. Ключ. Чаша. Окно. Пламя. Весы. Нить.

Элина долго смотрела на них, не решаясь коснуться.

— Это не игрушки, — тихо сказала она.

— Конечно нет. Игрушки тоже бывают важнее, чем думают взрослые, но эти создавали не для забавы. Это хранительницы дома. Каждая помнит своё место, свой порог, свой голос, свою работу. Одни следили за очагом, другие за кладовыми, третьи за детскими комнатами, четвёртые за дверями. Были куклы для мастерских, для конюшен, для дорожных сундуков, для вдовьих домов, для девичьих комнат, для старых башен, где ветер любит притворяться шагами.

Элина осторожно выдвинула ящик с куклой, на груди которой был вышит ключ. Та оказалась совсем небольшой, в строгом сером платье, с плотно заплетёнными волосами из тончайшего льна. Лицо её было закрыто пылью, но ресницы сохранились удивительно хорошо.

— Они живые, как ты?

— Спят.

— Почему?

Ним помолчала. Впервые за разговор её насмешливость словно потускнела.

— Потому что мастерская осталась без настоящей хозяйки. Без рук, которые умеют не только брать, но и чинить. Без голоса, который даёт приказ не из гордости, а из понимания. Без дела. Куклы могут служить дому, но дом должен помнить, зачем они нужны. Вальды решили, что сила бывает только в когтях, огне и приказах. А то, что держит стены изнутри, сочли женскими пустяками.

Элина провела большим пальцем по краю ящика. На коже осталась пыль.

В её прежнем мире тоже легко обесценивали то, что делалось руками. Могли восхищаться готовой работой, но не понимать, сколько часов ушло на шов, на подбор ткани, на реставрацию лица, на то, чтобы старая вещь не стала новой, а осталась собой, только спасённой от разрушения. Труд, который не гремит, часто принимают за безделицу.

— Значит, мастерская умерла от пренебрежения, — сказала она.

— Не умерла. Обиделась.

— Существенная разница?

— Огромная. Мёртвое не ждёт. Обиженное ждёт очень долго и потом припоминает.

Элина впервые за ночь улыбнулась почти по-настоящему.

— Надеюсь, она не собирается припоминать мне.

Ставни у дальнего окна тихо стукнули. Не от ветра; скорее в ответ. Элина повернула голову, и ей показалось, что дом прислушивается. Старые стены, шкафы, лестница, закрытые двери — всё будто замерло в ожидании, что она скажет дальше.

И вдруг ей стало ясно: она не просто получила помещение. Её втолкнули в место, которое само было живым, забытым и униженным почти так же, как женщина, которую сюда сослали.

Она поставила свечу на стол.

— Хорошо. Допустим, я вам подхожу. Что нужно мастерской сейчас?

Ним посмотрела на неё так, будто этот вопрос имел большее значение, чем весь родовой совет Вальдов.

— Порядок. Свет. Огонь в очаге. Чистые окна. Пересчитанные инструменты. Разобранные нити. И первая починка.

— Твоя щека?

Кукла резко отвернулась.

— Моя щека подождёт.

— Это “подождёт” звучит так, будто не подождёт.

— Хозяйка, вы едва стоите на ногах.

— А ты едва держишь голову прямо.

Ним оскорблённо выпрямилась. Получилось не очень убедительно, потому что трещина действительно уходила от скулы к шее, и при движении что-то в деревянной основе едва слышно щёлкнуло. Элина заметила это сразу. Рука мастера видела повреждения быстрее, чем разум успевал испугаться.

Она вернулась к столу, подвинула фонарь ближе и освободила место, смахнув пыль краем старой тряпки. Тряпка тут же расползлась в руках, будто тоже была оскорблена годами безделья.

— Мне нужна чистая ткань, тонкая кисть, мягкий клей… — Элина осеклась.

Ним прищурилась.

— Что такое клей — знаю. Что такое мягкий клей — зависит от того, насколько вы собираетесь спорить с местными материалами.

— Я пока не знаю ваших составов, — призналась Элина. — В моём… в тех местах, где я училась, для реставрации дерева использовали разные основы. Здесь, видимо, придётся разбираться заново.

— В нижнем ящике справа есть связующий воск. Не для грубых заплат, а для тонких трещин. Только не берите тёмный. Тёмный для дверных печатей, он делает вещи упрямыми.

— Более упрямыми, чем ты?

— Я не вещь.

Элина посмотрела на неё поверх стола.

— Тогда не называй меня только хозяйкой. Меня зовут Элина.

Ним замолчала.

Это молчание было другим. Не язвительным и не сторожким. В нём будто что-то дрогнуло.

— Имя хозяйки нельзя произносить без позволения, — сказала кукла тише.

— Я разрешаю.

— Вы не понимаете, что разрешаете.

— Возможно. Сегодня это вообще главный мотив моей жизни. Но если мы собираемся вместе поднимать мастерскую из пыли, мне будет странно разговаривать с тобой, как с табуретом.

— Табуреты тоже обижаются.

— Значит, с ними я тоже буду вежлива.

Ним смотрела на неё долго. Потом медленно кивнула, и Элине показалось, что золотые глаза куклы стали чуть ярче.

— Элина, — произнесла она осторожно, будто пробуя имя на прочность. — Тогда достаньте связующий воск. И серебряную иглу. Нет, не ту, что с узким ушком. Слишком гордая. Возьмите вторую.

— Игла гордая?

— Если вы начнёте задавать такие вопросы каждый раз, мы до рассвета не закончим.

Элина достала нужный ящик и обнаружила, что Ним не преувеличивала. Внутри лежали аккуратные бруски полупрозрачного воска разных оттенков, каждый в отдельном углублении. Рядом — иглы, тонкие кисти, маленькие лопаточки, мягкие полоски ткани, зажимы, похожие на крошечные серебряные прищепки. Для человека, который ещё полчаса назад боялся, что ему придётся ночевать в пустом флигеле без самого простого, это было почти богатством.

Элина зажгла ещё два огарка, нашла старую лампу и с трудом привела её в порядок. Пламя получилось слабым, но рабочий стол уже не тонул в полутьме. Ним сама уселась на сложенное полотенце, однако позволила Элине поддержать её голову, когда та осматривала повреждение.

Вблизи трещина оказалась не простой. Дерево не только лопнуло; внутри, под верхним слоем, проходила тонкая золотая линия, похожая на нить, вросшую в основу. В месте разрыва эта линия потускнела.

— Тебя кто-то уронил? — спросила Элина.

— Меня бросили.

Рука Элины остановилась.

— Кто?

— Одна из прежних хозяек. Не настоящих. Таких, что приходили сюда с ключом и страхом. Она думала, если разбить первую куклу, остальные замолчат. Остальные действительно замолчали. Но не из-за неё.

Ним говорила ровно, но Элина слышала под этой ровностью старую обиду. Странно было видеть её в кукле, но ещё страннее — не верить. Вещи, созданные с душой, в прежнем мире тоже словно помнили чужие руки. Одни — бережные. Другие — жестокие. Только там это оставалось ощущением. Здесь ощущение получило голос.

— Я не буду тебя бросать, — сказала Элина.

— Не обещайте слишком быстро. Люди любят давать обещания, пока им тепло и страшно.

— Мне холодно и страшно. Так что обещание считается более честным.

Ним тихо фыркнула, и от этого движения трещина снова щёлкнула.

— Не двигайся.

— Вы командуете так, будто родились в мастерской.

— Я родилась не здесь. Но в мастерских вообще-то нельзя дёргаться, если мастер держит инструмент у твоего лица.

Это прозвучало слишком близко к правде о её прежней жизни. Элина на миг увидела свою старую комнату: стол у окна, лампу с гибкой ножкой, коробки с глазами для кукол, рулоны тканей, маленькую чашку с остывшим чаем, сообщение от арендодателя, которое она тогда так и не открыла до конца. Мир, где не было драконов, но хватало людей, умеющих равнодушно отнимать дом.

Сердце сжалось, но не сломалось. Она не позволила себе утонуть в воспоминании. Сейчас перед ней была Ним, трещина, золотая линия и первая работа в этом мире.

Элина согрела воск над свечой, как подсказала кукла, нанесла тончайший слой на край повреждения, потом взяла серебряную иглу. Та оказалась удивительно удобной. Легла в пальцы будто сделанная для неё, и на секунду Элина почувствовала, как в комнате стихли даже шорохи. Шкафы, столы, куклы на полках — всё ждало.

— Дальше нить, — сказала Ним. — Золотую. Совсем немного.

— Я не умею вашей магии.

— Зато умеете чинить. Иногда это одно и то же.

Элина вдёрнула золотую нить в иглу. Нить прошла легко, хотя ушко было крошечным. Первый стежок дался труднее: рука знала дерево, ткань, натяжение, но не знала живую магию. Когда игла коснулась трещины, золотая линия под поверхностью вспыхнула и мягко потянулась навстречу.

Элина едва не отдёрнула руку.

— Продолжайте, — прошептала Ним.

Теперь без насмешки.

И Элина продолжила.

Стежок за стежком, очень медленно, почти не дыша, она соединяла не просто края трещины. Нить ложилась в дерево, исчезала под поверхностью, оставляя едва заметное сияние. Воск принимал её, словно тёплая земля принимает корень. Кукла сидела неподвижно, только пальцы её иногда сжимались на краю полотенца.

За окнами ночь постепенно светлела. Где-то вдалеке, за садовой стеной, замок жил своей жизнью: возможно, там тушили свечи после собрания, обсуждали дерзость изгнанной жены, смеялись над старым флигелем. Здесь же время шло иначе — по длине нити, по глубине трещины, по осторожному движению руки.

Когда Элина закончила, у неё дрожали пальцы. Не от слабости, а от предельного напряжения. Она отложила иглу и поднесла свечу ближе.

Трещина не исчезла полностью. На щеке Ним осталась тонкая линия, но теперь она выглядела не разломом, а шрамом на старом дереве, аккуратно сохранённым и укреплённым. Золотая искра прошла вдоль края и погасла.

Ним подняла руку и осторожно коснулась лица.

— Больно? — спросила Элина и тут же нахмурилась. — То есть неприятно?

— Нет, — тихо ответила кукла. — Тепло.

Она повернула голову вправо, потом влево. Больше ничего не щёлкало.

Элина выдохнула.

— Значит, получилось.

Ним смотрела на неё так, что насмешливость на её лице впервые не спасала от настоящего чувства.

— Последний раз меня чинила настоящая мастерица сто семь лет назад.

Сто семь.

Элина осторожно села на стул, потому что колени решили напомнить о прожитом дне.

— Сколько лет этой мастерской?

— Дольше, чем роду нравится помнить. Первые Вальды не строили её. Они получили её вместе с землёй, когда пришли сюда со своими драконьими клятвами и решили, что всё вокруг теперь принадлежит им. Мастерская позволила им остаться, потому что первая хозяйка заключила с первым драконом честный договор.

— Какой договор?

Ним спрыгнула с полотенца и подошла к старой книге, лежавшей на нижней полке под столом. Книга была такая большая, что кукла не смогла бы поднять её сама, но стоило ей коснуться обложки, как та слегка выдвинулась. Элина помогла, положила книгу на стол и смахнула пыль.

На обложке не было названия. Только знак: ладонь, игла и драконья чешуя, соединённые одной нитью.

— Это книга заказов? — спросила Элина.

— И долгов. И обещаний. И тех работ, за которые мастерская принимала плату не монетой.

— Мне уже не нравится последняя часть.

— Вам многое здесь не понравится. Но если будете слушать, выживете.

Элина открыла книгу. Страницы оказались плотными, с чуть шероховатой поверхностью. Записи шли разными почерками, некоторые почти выцвели, другие были удивительно ясными. Она не знала местной письменности, но тело Элины, к счастью, знало. Буквы складывались в слова без усилий.

“Кукла для северной двери. Защита от чужого шага.”

“Хранительница детской комнаты. Память о колыбельной.”

“Пороговая кукла для вдовьего дома. Оплата: три мотка льна, два серебряных ключа, честное имя заказчицы.”

“Кукла для малого наследника Вальдов. Не завершена.”

Элина остановилась.

— Малого наследника? У Рейнара есть ребёнок?

Ним нахмурилась, насколько позволяло деревянное лицо.

— Нет. Запись старая. До Рейнара. Дом Вальдов любит повторять одни и те же ошибки, но дети здесь давно не задерживаются в смехе. Слишком много гордости, слишком мало тепла.

Элина не стала расспрашивать дальше. Тема была слишком тяжёлой для первой ночи, а её собственная память пока не давала опоры. Она перелистнула страницу и увидела более поздние записи. Почерк стал резким, небрежным, будто человек писал не для дела, а для отчёта.

“Мастерская закрыта по распоряжению управляющего.”

“Куклы признаны бесполезными.”

“Расходы на содержание прекращены.”

Ниже стояла подпись, от которой Элина похолодела.

Ортан Ливер. Управляющий дома Вальдов.

Тот самый сухой мужчина, который меньше часа назад пытался оставить её почти без вещей.

— Он закрыл мастерскую? — спросила она.

— Он поставил печати. Не первый начал, но очень старательно продолжил.

— Зачем управляющему закрывать место, которое может приносить пользу дому?

Ним посмотрела в сторону тёмного окна.

— Потому что мастерская слушает хозяйку. Не управляющего. Не совет. Не мужчину с гербом на перстне. Хозяйку. Для некоторых это невыносимо.

Элина медленно провела пальцем по записи. Вот оно. Первое настоящее зерно причины. Её не просто сослали в старый флигель для унижения. Её отправили в место, которое кто-то намеренно держал закрытым. Возможно, Рейнар и сам не понимал, что отдаёт ей. Возможно, понимал меньше, чем должен был.

А может, его очень удобно убедили, что мастерская — пустое, смешное, бесполезное место.

— Если я стану здесь работать, это кому-то не понравится, — сказала Элина.

— Уже не понравилось. Мастерская открыла дверь. Нить ответила. Я проснулась. Уверяю вас, к утру некоторые печати почувствуют себя крайне неуютно.

Как раз в этот момент где-то в глубине дома глухо треснуло.

Элина подняла голову.

— Это была одна из печатей?

— Или шкаф на втором этаже решил высказать мнение. Но, скорее всего, печать.

— Прекрасно, — пробормотала Элина. — Я только появилась в этом мире и уже порчу имущество управляющего.

— Не имущество. Запоры на чужом горле.

Слова прозвучали резко, и мастерская будто отозвалась: в шкафах тихо звякнули металлические крючки, одна из кукол на верхней полке слегка повернула голову, хотя глаз не открыла. Элина это заметила. Ним тоже.

— Они просыпаются? — спросила Элина.

— Прислушиваются. Для пробуждения каждой нужен смысл. Нельзя просто приказать: живи. Нужно понять, зачем ей вставать.

Элина закрыла книгу заказов и посмотрела на комнату уже другими глазами. Это была не куча старых вещей. Это была спящая система, ремесленное сердце дома, которое когда-то держало быт, память, безопасность и справедливость. Власть Вальдов была в драконьей крови, но повседневная жизнь, возможно, держалась вот на этих маленьких руках, стежках, печатях и узорах.

И если она сумеет это восстановить…

Мысль была дерзкой. Почти смешной. Женщина без денег, без поддержки, без понимания здешних законов, ночью, в холодном флигеле, рядом с ожившей куклой, уже думает о деле.

Но именно эта мысль впервые за сутки не пахла поражением.

— Мне нужно знать, что у меня есть, — сказала Элина. — Ткани, инструменты, нити, заготовки, рабочие комнаты, спальня, очаг, вода, кладовая, входы, окна. Нужно составить список.

Ним моргнула.

— Сейчас?

— А когда? Лечь на пол и поплакать я всегда успею.

— На полу пыльно.

— Вот именно. Значит, сначала список, потом уборка, потом сон. Или сон, потом уборка. Посмотрим, кто из нас упадёт первым.

— Я не падаю. Я эффектно размещаюсь.

— Запишем как полезное качество.

Элина нашла в одной из своих корзин тетрадь, принадлежавшую прежней Элине, вырвала чистый лист не без внутреннего сожаления и достала карандаш. Писать при слабом свете было неудобно, но возможно. Она разделила страницу на несколько частей: “жильё”, “инструменты”, “материалы”, “куклы”, “срочно”, “опасности”, “деньги”.

На слове “деньги” рука задержалась.

Сундуки с личными вещами, несколько украшений, неизвестное содержание, которое могло так и остаться обещанием, и мастерская, о которой все думали как о наказании. Если завтра ей не дадут дров, свечей, еды и хотя бы минимальной помощи, нужно будет быстро понять, что можно продать, а что нельзя ни в коем случае. Но продавать украшения сразу — значит показать слабость. Просить у Рейнара — значит дать ему право снова решать, насколько она заслуживает.

— Куклы можно делать на заказ? — спросила она.

Ним медленно повернулась.

— Можно. Если есть заказчик. Если есть смысл. Если есть плата. Если мастерская согласится.

— А если заказчик из замка?

— Особенно если из замка. Там слишком много комнат, которые забыли, как быть домом.

Элина записала: “первый заказ”. Потом, подумав, добавила: “не брать даром”.

Ним заглянула в лист.

— Вы хотите брать плату?

— Я хочу есть, греться и не зависеть от милости людей, которые сегодня радовались моему падению. Так что да, хочу брать плату.

— Настоящая хозяйка.

— Практичная женщина.

— Это почти одно и то же.

Элина усмехнулась, но улыбка быстро погасла. Она вспомнила Миру. Прачечная с завтрашнего дня. Наказание за то, что помогала. Или просто обычная перестановка, в которой никто не увидит наказания, кроме самой Миры.

— Слуги боятся мастерской, — сказала Элина. — Но если кому-то из них нужна помощь, они могут прийти?

— Если осмелятся.

— Нужно сделать так, чтобы осмелились.

— Вы хотите начать не с благородных заказов, а со слуг?

— Благородные пока будут смотреть, как я падаю. Слуги уже видели, как я собирала вещи. Они знают, что я не смеялась над ними. Иногда доверие начинается не с титула.

Ним снова долго смотрела на неё. Потом очень тихо произнесла:

— Первая хозяйка тоже начала со служанки.

Элина подняла глаза.

— И что случилось потом?

— Потом первый дракон понял, что замок держится не на тех, кто громче говорит в зале.

За окном медленно серело. Ночь не ушла полностью, но темнота стала рыхлой. В высоких щелях ставен проступил холодный предрассветный свет, и мастерская показалась ещё более запущенной: пыль на полу, паутина на люстре, тёмные углы, сломанные манекены, куклы, сидящие в ожидании. Но теперь это запустение не давило. Оно требовало работы.

Элина поднялась и подошла к очагу. Дров не было, зато рядом обнаружилась старая корзина с обломками сухих планок, вероятно, от какого-то разбитого ящика. Она присела, выбрала несколько кусков, проверила, нет ли на них резьбы или знаков.

— Это можно сжечь?

— Если хотите, чтобы старый ящик наконец почувствовал себя полезным, — сказала Ним. — Да.

Развести огонь оказалось сложнее, чем в книгах. Свеча коптила, сухие планки не сразу занялись, дым полез в комнату, потому что заслонка в очаге за годы застряла. Элина возилась с ней, испачкала руки сажей, чихнула от пыли, чуть не уронила кочергу, но всё-таки добилась тонкого, неуверенного пламени. Когда первые язычки огня заскользили по дереву, мастерская будто выдохнула.

Не метафорически.

По комнате действительно прошёл тёплый вздох. Пыль на столах едва заметно дрогнула. На полках тихо звякнули стеклянные глаза в коробочках. Где-то за стеной щёлкнул замок.

Элина обернулась.

— Что открылось?

Ним прислушалась.

— Кладовая с тканями. Или комната выкроек. По звуку — что-то довольное.

— У комнат бывает довольный звук?

— У хороших комнат — да.

Элина посмотрела на свои испачканные ладони и вдруг рассмеялась. Тихо, устало, почти беззвучно. Её выставили из замка, лишили положения, отправили в пыльный флигель, оставили без слуг и тепла, а она на рассвете разводит огонь из обломков старого ящика и обсуждает настроение комнат с ожившей куклой. Если бы кто-то рассказал ей это вчера, она решила бы, что у человека слишком богатое воображение.

Но смех помог. Он не был весёлым, зато был живым.

— Что? — спросила Ним с подозрением.

— Ничего. Просто я, кажется, впервые за день делаю что-то полезное, а не выслушиваю, чем я не угодила дому Вальдов.

— Дому Вальдов вы как раз, возможно, угодили.

— Замку — вряд ли.

— Замок не весь состоит из тех, кто сидит в родовом зале.

Элина хотела ответить, но в этот момент у входной двери раздался стук.

Не громкий. Осторожный. Три коротких удара, пауза, ещё один.

Обе замолчали.

Свет за окнами был ещё слишком слабым для обычных визитов. Слуги в такую пору не стали бы стучать в проклятую мастерскую без причины. Управляющий, будь это он, не постучал бы так осторожно. Рейнар не стал бы ждать у двери, словно опасался потревожить.

Элина взяла фонарь.

— Спрячься? — шепнула она Ним.

Кукла фыркнула.

— Я сто семь лет пряталась. Надоело.

И всё же она отступила за катушки, так что из темноты были видны только её золотые глаза.

Элина прошла через холл. Под ногами скрипели доски, в воздухе держался запах пыли и первого огня. Стук повторился — теперь чуть тревожнее.

Она открыла не сразу. Сначала посмотрела в узкое боковое окошко, почти полностью затянутое плющом.

На крыльце стояла Мира.

Без плаща, в рабочем платье, с растрёпанными волосами и маленьким свёртком, прижатым к груди. Лицо у неё было бледным, глаза — испуганными, но не от флигеля. От чего-то другого.

Элина отодвинула засов и открыла дверь.

— Мира? Что случилось?

Девушка переступила порог, но дальше не пошла. Она оглянулась на садовую дорожку, будто боялась, что её увидят из замка, потом протянула Элине свёрток.

— Госпожа, простите. Я не должна была приходить. Но на кухне… там все говорят, что это из-за вас, потому что мастерская открылась. Я не поверила. То есть испугалась, но не поверила.

— Спокойно. Что на кухне?

Мира развернула ткань.

Внутри лежала маленькая кукла — простая, кухонная, с вышитым на груди знаком чаши. У неё была оторвана одна рука, а через лицо тянулась грубая чёрная нить, завязанная узлом прямо на губах.

Элина почувствовала, как за спиной в глубине мастерской резко стихли все шорохи.

Ним вышла из тени.

Мира увидела её, побледнела ещё сильнее, но не закричала. Только прижала ладонь ко рту.

Кукла с треснувшей щекой смотрела не на девушку, а на изуродованную хранительницу в свёртке. Её золотые глаза стали тёмными.

— Это не из-за мастерской, — сказала Ним. — Это потому, что кто-то очень не хочет, чтобы она проснулась.