Давид

Лязг металлической задвижки, и железные ворота седьмой исправительной колонии распахиваются, выпуская меня на долгожданную свободу. Но не так сладок чистый воздух, как привкус предстоящей расправы над предательницей.

— Вы считаете подсудимого виновным?

— Да, Грозный Давид Тимурович напал на Матвея просто потому, что он неадекватен. При нашем знакомстве он мне тоже угрожал, накачал наркотиками, вывихнул мне руку и несколько недель преследовал.

А ведь сука в любви клялась и замуж за меня собиралась. Мотнув головой, отгоняю воспоминания и вижу в нескольких метрах припаркованный чёрный внедорожник, прислонившись к нему, мой друг Макс выпускает клубы сигаретного дыма. Стоит ему меня заметить, как он сдвигается с места, идёт мне навстречу и заключает в братские объятия.

— Добро пожаловать на волю, брат, — проговаривает, похлопав по спине.

— Спасибо, — отвечаю и, бросив небольшую сумку на землю, забираю у него сигарету.

Глубоко затягиваюсь никотином, чувствуя, как лёгкие наполняются ядовитым дымом, смешиваясь с противным осадком тюремного запаха. Друг не торопит, позволяя стоять и ощущать вкус свободы, но меня отвлекает звук подъезжающей машины класса люкс. Автомобиль тормозит рядом с нами, открывается задняя дверь, и оттуда выходит мой отец, одетый с иголочки — чёрный костюм, белая рубашка с расстёгнутым воротником и максимально серьёзное выражение лица.

— Добрый день, — здоровается, протягивая руку.

— Здорово, — киваю, пожав его кисть, но неожиданно он тянет на себя и обнимает впервые за все мои двадцать восемь лет.

Ошалел, но не отталкиваю, за этот год наши с ним отношения вышли на новый уровень. У меня к нему появилось уважение, доверие и даже благодарность за ощутимую помощь в уменьшении моего срока. Если бы не он, отсидел бы все восемь лет, а не двенадцать месяцев, четыре дня и семь часов. И это без учёта СИЗО во время долбаного расследования.

— Я очень рад, что этот день настал, — проговаривает, и я не слышу в его голосе фальши.

— Угу, — мычу и, затянувшись в последний раз сигаретным дымом, бросаю окурок и топчу его ботинком.

— Поедем к нам? Тебя Дамира ждёт, — смотрит на меня вопросительно и с надеждой в глазах.

— Заеду потом, — коротко отвечаю, хоть и соскучился по сестре.

— А сейчас куда? — спрашивает, и чую недовольство в тоне. — К ней? — добавляет, а я только зубами скриплю.

— За ней, — киваю и хватаю сумку. — Я год ждал момента, чтобы свернуть ей шею, — бросаю, предвкушая, как пальцы ощутят пульсирующие вены на тонкой шее суки.

— Сын, я всё понимаю, у самого желание закопать её заживо…

— Не смей! — рычу на него, сжимая кулаки до хруста.

— Я помню, ты сам, но ты только вышел…

— В тюрьму не вернусь, не переживай, убивать тоже не буду, — последнее, что говорю, перед тем как сесть в тачку. — Макс, поехали, — окликаю друга. — До встречи, — кидаю отцу и захлопываю дверь.

Несколько минут едем в тишине, но кожей чувствую, что другу есть, что мне сказать.

— Говори, — обращаюсь к нему, продолжая смотреть в пустоту.

— Я надеялся, ты займёшься делами, — произносит, прокашливаясь.

— Заберу эту дрянь и займусь, — уверяю его твёрдым голосом.

— Что будешь с ней делать? — спрашивает, бросив короткий взгляд на меня.

— Вариантов до хрена, Макс, даже сложно выбрать, — нервно хмыкаю, отвернувшись к боковому окну. — Но платить будет долго, как минимум год, ровно столько, сколько отсидел благодаря ей.

— Беги, Хрустальная! Беги, сука, как можно дальше, и молись, чтобы я тебя не поймал, — всплывают в памяти мои последние брошенные ей слова.

Убежала, но недалеко, хотя её не спас бы и другой край света. Даже если бы сдохла, откопал бы и… ох, что тебя ждёт, тварь. Я для неё был готов на всё, я её, блядь, защищал, за что и сел в тюрягу. Она меня туда упекла, свидетельствовав против в суде. Я жениться на ней хотел, а она выступила за урода, лапающего её тело, собственно, из-за чего он и остался со сломанной челюстью.

— Куда ехать? — возвращает в реальность Макс, когда мы подъезжаем к центру.

— Ко мне, — сухо отвечаю, и друг, кивнув, выруливает на нужную дорогу.

— Когда полетишь? — спрашивает, притормозив на светофоре.

— Сегодня, смою с себя тюремную вонь и сразу в аэропорт, — отвечаю и шею разминаю.

— Сколько тебя ждать? — прямо допрос с пристрастиями.

— Макс, я еду за ней, без вопросов. Приехал — забрал, — раздражённо произношу, желая уже остаться в одиночестве и подумать.

Сам толком не знаю, что буду с ней делать, как уже говорил, вариантов до хуя, но одно знаю точно — легко не отделается.

— Дай мне два дня, и я вернусь в строй, — спокойнее проговариваю. — Сил уйма, горы свернём, город под себя подминать будем, выйдем на новый уровень, — озвучиваю вслух свои планы.

— Неплохо, — довольно хмыкает Макс. — Тогда до встречи, — добавляет, припарковавшись у моего дома.

— Бывай, — бросаю и, пожав ему руку, выбираюсь из тачки.

Встав перед подъездом, поднимаю голову вверх, к окнам своей квартиры. Я велел другу ничего там не трогать, оставить все её вещи на местах, чтобы они напоминали, как сука, клявшаяся мне в любви до гроба, предала. Будет тебе гроб, Хрустальная, я уже иду за тобой.

Моё жильё встречает тишиной и долбаными воспоминаниями. Всё ровно так же, как и в то утро, когда я, поцеловав на прощание будущую жену, пошёл устраивать нашу роспись. Прохожусь по квартире, осматриваю каждый угол, отмечая, что свалила сука без вещей. Все на месте, даже трусы в ящике, к которому я тяну руку, и какого-то хрена хватаю первые попавшиеся, сжав их в кулак до хруста костяшек.

Здесь всё напоминает о ней, куда бы ни шагнул, она стоит, и это бесит. Выводит из себя тем, что я был с ней счастлив, любил её как одержимый, и она любила… пиздела, сука. Когда любят, ножом в спину не херачат. Не предают.

В жопу всё, надо остыть, не пороть горячку, а то расхреначу тут всё, но мне нужна целая квартира. Всё закончится там, где началось.

Выхожу из спальни и спускаюсь на первый этаж, раздевшись, бросаю все вещи в мусорное ведро. Горячая ванна, чтобы отмокнуть, содрать слой кожи с себя, убрать чёртов смрад тюряги. Следом холодный душ, чтобы голову остудить. Неспешные сборы — паспорт, кошелёк, а больше ничего не надо.

Дышу ровно по дороге в аэропорт, заставляю себя быть спокойным во время часового перелёта, приказываю себе не срываться на пути к её новому месту жительства. Остановив арендованную тачку недалеко от ворот элитного московского посёлка, включаю музыку, опускаю окно и дымлю одну за другой.

Москва… недалеко свалила, Хрустальная. Я не следил за ней, не каждый день, чтобы окончательно не свихнуться в тюряге. Мне было важно знать только, где она и не свалит ли куда-нибудь подальше. Но, видимо, не собиралась, меня ждала, потому что особо не скрывается. И пусть официально она нигде не прописана, банковской карточкой не пользуется, ничем не выдаёт своего местоположения, но не прячется.

От Толя, моего друга хакера, с которым мы много лет сотрудничаем и который ни разу не подвёл, знаю, что приехала моя Хрустальная сука на поезде. В тот же день купила билет в Беларусь, но никуда не уехала. Год уже живёт в доме известного в столице врача, тот женат на бабе из Мухосранска, откуда приехала Аля. Толь говорил, что несколько месяцев она всё же скрывалась, а в последнее время светится открыто. Перестала бояться? Зря!

Мой план прост: сижу в тачке и жду. Хрустальная раз в неделю ездит на такси в клинику Миронова. И, вот совпадение, я сижу в машине такси и жду часа расплаты. Замечаю в боковом зеркале подъезжающую тачку и, выйдя на улицу, встаю посередине дороги, преграждая путь.

— Мужик, ты охренел? — орёт усатый водитель, высунув голову в окно.

— В край, — бормочу под нос, кивнув, и подхожу к нему. — Отмена заказа, — проговариваю ему и сую две купюры по пять тысяч.

— Ладно, — пожимает плечами и, вырвав деньги, словно я могу передумать, трогается с места.

Довольный собой возвращаюсь в автомобиль и, дав по газам, проезжаю пятьсот метров и сообщаю охране, кто я и зачем здесь.

— Проезжайте, — бросает мужик в светло-голубой рубашке, и шлагбаум поднимается, открывая мне путь.

Паркуюсь у нужного дома так, чтобы Хрустальная не сразу просекла, кто за рулём, и нервно барабаню пальцами. Мог бы, конечно, приехать с армией и силой вытащить из дома, но нахрен мне эта шумиха сдалась сейчас, если можно всё тихо сделать с эффектом неожиданности.

— Добрый день! — раздаётся, когда открывается дверь.

В нос проникает родной запах, и вместе с её голосом это как выстрел в лоб. Приходится сжимать руль до скрипа кожи под пальцами. Напоминать себе, что она предала, засунуть в жопу свои чёртовы чувства, которые никуда не делись при всей моей ненависти к ней, и везти её в ад. Жму педаль газа, и тачка с визгом шин стартует, в считанные минуты покидая территорию посёлка.

— Простите, можно поаккуратнее, — возмущается сука на заднем сидении.

Хуй ей, а не аккуратность. Не сбавляю скорость, пока не оказываемся подальше от посёлка. Торможу на обочине, у леса, сквозь который проходит дорога, блокирую дверь и поворачиваюсь к дряни, упекшей меня в тюрягу.

— Ну привет, Хрустальная, — скалюсь в улыбке.

Вмиг с её лица схлынула вся кровь, большие глаза стали ещё больше, пальцы заметно начали дрожать, ну пиздец как вкусно. Год вспоминал вкус её эмоций, но её страх особенно сладок.

— Соскучилась? — задаю вопрос, наслаждаясь её полумёртвым лицом.

Не отвечает, ручку двери дёргает, свинтить хочет, а хрен ей.

— Закрыто? — наигранно удивляюсь. — Какая досада, — цокнув языком, качаю головой.

Осматриваю её с головы до ног, отмечая, что прибавила веса, но это не портит её идеальное тело. Грудь стала больше, бёдра шире, собранные в хвост волосы длиннее. Одета скромно — узкие брюки, футболка в обтяжку, кеды, ноль косметики. Святая невинность. Красивая маска, но мне ли не знать, что эта сука с ангельским лицом может предать в любой момент.

— Давид, — моё имя с её губ как удар под дых, а перед глазами жёсткие флешбэки.

— Ты вот здесь, Хрустальная, — беру её руку в свою и прижимаю ладонь к груди, туда, где сердце бьётся о рёбра.

— Если это твои шуточки, то не смешно, — дрожащим голосом произносит, а на глазах появляется прозрачная пелена.

— Никаких шуток, девочка, — наклоняюсь к ней, чувствуя её судорожное дыхание. — Ты как вызов. Мой личный вызов, я его принял и проиграл бой. Оно твоё, — на последних словах прижимаю сильнее её раскрытую ладонь к сердцу.

Тогда я впервые в своей жизни признался в любви. Как мог, блядь, но сделал это. И потом поступками показывал, что мои слова не пиздёж. Каждый, сука, день доказывал, что люблю, защищал от всего мира и на руках носил.

— Обещай, что не предашь меня.

— Я никого не любил, кроме матери и сестры, но ты стала моим миром, Хрустальная девочка. Мне проще сдохнуть, чем сделать тебе больно. Уяснила?

— Я тебя тоже люблю, — перекрывает кислород ответным признанием.

— Повтори, — хрипло прошу в ответ.

— Я люблю тебя, Давид.

Оказалось, что она как раз пиздит. Врала в глаза столько времени, а главный вопрос: нахрена? Мстила? Да, наше знакомство было неудачным, я вёл себя как последний мудак, собственно, кем и являюсь. Но я исправил свои грехи, по отношению к ней я был сущим ангелом. Я не предал, как и обещал, а вот она…

— Запомни, сука, — выныриваю из мыслей, прожигая её убийственным взглядом. — Никогда не называй меня по имени! Поняла? — молчит, в сидение вжимается, глаза на мокром месте, вот-вот заплачет, да только меня это не берёт больше. — Поняла? — рявкаю на весь салон.

— Д-да, — бормочет в ответ, и я возвращаюсь к рулю, давая себе несколько секунд, чтобы дыхание выровнять.

— Мы едем домой, Хрустальная, — бросаю и завожу двигатель.

— Нет! — резко выкрикивает.

Медленно поворачиваю голову к ней, смеряю презрительным взглядом.

— Я не спрашивал, — хмыкаю, мысленно себя успокаивая.

Пиздец, как руки тянутся к её шее, с силой сжать и наблюдать за её болью.

— Давид…

— Рот закрой! — прерываю её. — Что я говорил минуту назад, блядь, — ору, заставляя её вздрогнуть.

— Прости, — шепчет и вытирает слёзы с бледных щёк. — Я поеду, куда скажешь, только позволь заехать домой. Мне нужно… попрощаться. Пожалуйста, — и эта сука смотрит на меня этими серо-голубыми глазами полными мольбы.

Сука! Сука! Сука!

Не смотри на меня так, дрянь!

— Обойдёшься, — бросаю и медленно трогаюсь с места.

— Паспорт! Мне нужно взять паспорт, — выкрикивает, подавшись вперёд.

Твою мать, блять!

— Пожалуйста, — контрольный.

— Пять минут, — бросаю, разворачиваю тачку и еду обратно в посёлок.