Весной 1948 года советский моряк Вадим Туманов попал в Гётеборг и был поражен обилием сыров в магазинах. Он даже не представлял себе, что такое возможно. И самое главное: «…было странно: шведский пролетариат, как говорил нам главный помощник, пока не победил, а сыров здесь – как у нас будет, когда построим коммунизм» [Туманов 2011: 10]. Певец Муслим Магомаев, стажировавшийся в 1964 году в миланском театре Ла Скала, был искренне поражен, попав однажды в столовую для безработных и заглянув в меню. «Тебя каждый день так кормят?» – спросил он своего итальянского друга. «Пока не найду работу», – ответил тот [Магомаев 2009: 146]. Советскому человеку трудно было это понять, поскольку на родине пропаганда уверяла его, будто безработные в мире капитала чуть ли не поголовно голодают. Некоторые политпропагандисты даже делали себе имя на «художественной» демонстрации ужасов положения трудящихся за рубежом. Сам я какое-то время формировал представление об американском рынке труда на основе романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева» – прекрасной, пронзительной книги, талантливо написанной, но устаревшей ко временам моей молодости почти на полстолетия.
Тот, кто, подобно Магомаеву, мог увидеть на Западе реальные формы поддержки малообеспеченных, оказывался в шоке: жизнь конкретного итальянца, немца, американца сильно отличалась от того, что говорила о ней советская пропаганда. Увидеть такую деталь, как столовка для безработных, могли, правда, лишь единицы, которым посчастливилось жить на Западе. Но даже короткой поездки хватало порой советскому гражданину, чтобы перевернуть представление о жизни человека вне тоталитарного строя. Комплекс впечатлений влиял на сознание не меньше, чем конкретные зарубежные товары, прорывавшие железный занавес.
Моя знакомая рассказала такую историю. Советскую тургруппу, выехавшую в Финляндию, сводили в детский садик. При виде того, как обустроена жизнь юных финнов, одна немолодая и не очень наивная женщина вдруг зарыдала: «Почему мой внук не может в такой садик ходить?» Нетрудно понять, откуда возникла подобная реакция. Слишком неожиданной была демонстрация успехов финского государства благосостояния. Ведь наша пропаганда всегда подавала ясли и детсады в качестве примера завоеваний Октября, недоступных для граждан мира капитала.
В 1970‑х годах осознание советскими людьми того, что на Западе – изобилие сыров и хорошие детсадики, уже не сочеталось, как у Туманова, с верой в коммунизм. Веры этой как массового явления не было. Советский строй проигрывал капитализму, причем главным в «соревновании систем» стало даже не разнообразие сыров, а эмоциональное восприятие Запада как яркой, радующей душу картинки. Вот впечатление танцовщика Владимира Шубарина, полученное в Финляндии конца 1950‑х годов. Поразили удивительная чистота и отсутствие воров. Но больше всего – то, что автомобили можно красить в разные цвета [Шубарин 2007: 34]. Лет через десять после этого артист Юрий Соломин попал в Рим, поселился в отеле и, зайдя в ванную, поразился тому, что кафель на стенах может быть не белым, как у нас, а черным, да еще с рисунком: птички и цветы [Соломин, Владимирова 1999: 188]. Нашему человеку того времени это было непривычно, как непривычно и то, что люди в Европе стремятся одеваться поярче, улыбаться друг другу, красиво оформлять витрины, подсвечивать улицу рекламой и делать чистыми, нарядными, аккуратными фасады обыкновенных домов. В СССР тогда подобными «мелочами» пренебрегали.
Впрочем, что там дома и автомобили! Тот из наших людей, кто имел возможность поглубже узнать заграничную жизнь, обнаруживал вдруг, что раскрашены в яркие цвета были чувства, эмоции, переживания. В мире капитала, о котором идеологи твердили как о безрадостном черно-белом мире нищеты, люди часто радовались жизни, вели себя просто, раскованно, без оглядки на полицейского, без оглядки на ханжескую мораль. Та радость, которая в СССР пряталась по кухням, собиравшим маленькие компании, по подъездам, где тискались бесприютные парочки, и по закоулкам, в которых доходяги норовили раздавить бутылочку, за границей открыто выплескивалась на улицы. Кинорежиссер Андрей Кончаловский, поселившись в Риме, вышел ночью на балкон. Август, жара, на площади много народу, иллюминация, играет музыка. Все вокруг светится радостью, но непонятно, что происходит.
– Какой сегодня праздник? – поинтересовался Кончаловский у портье.
– Никакого, – вытаращив от удивления глаза, ответил тот.
– А почему так много народу? Иллюминация?
– Мы всегда так живем [Кончаловский 2006: 160].
Понять, как возможен такой образ жизни, советскому человеку было нелегко. И столь же нелегко воспринималось то, что обнаружилось на кораблике, плывущем по венецианским каналам. «Если бы у нас тогда, в 1962‑м, кто-то из молодых где-нибудь на пароходе вот так же позволил себе свободно себя вести, так улыбаться, так петь, кончилось бы милицией» [там же: 161]*.
Журналист-международник Всеволод Овчинников был поражен формируемой с детства привычкой англичан к свободе.
Перед входом на детскую площадку красуется неожиданная на взгляд москвича надпись: «Взрослым вход воспрещен». <…> Помню молодую мать, сидевшую с книгой на соседней скамейке. Ее старший сын лет четырех маршировал в резиновых сапожках вдоль и поперек лужи. Причем шлепал так, что брызги летели не только на его куртку, но и на годовалого брата-ползунка, которого высадили из коляски и поставили стоять у скамейки. Когда этому еще не научившемуся ходить малышу надоело делать шаги влево и вправо, держась за скамейку, он уселся на сырую землю, начал размазывать по себе грязь, а потом на четвереньках полез в лужу. Я следил за этой сценой затаив дыхание и, видимо, с выражением ужаса на лице, потому что женщина, оторвав глаза от детектива Агаты Кристи, улыбнулась мне и сказала:
– Просто удивительно, до чего они всегда любят лезть в самую лужу…
И после этого невозмутимо продолжала читать [Овчинников 2004: 301–302].
А вот другой эпизод из книги Овчинникова. «Помню, как, прилетев однажды в Лондон из Дублина, мне пришлось вместе с другими пассажирами ждать 4 минуты, пока пришел чиновник паспортного контроля. Толпа готова была растерзать его на части.
– Нас здесь 26 человек, и вы обокрали нас в общей сложности на 104 минуты, – ледяным тоном отчитывал клерка представительный джентльмен, постукивая своим зонтиком [там же: 320].
Советский человек воспринимал очередь как объективное явление, а продавца как начальника, имеющего возможность не пустить страдальца к дефициту. Неудивительно, что Овчинникова поразила картина, когда простой человек из очереди может, оказывается, отчитать лицо, находящееся при исполнении должностных обязанностей, за плохое их исполнение.
Советский человек за границей видел, что жизнь может быть устроена совсем по-иному, нежели у нас. С одной стороны, эффектнее, а с другой – эффективнее. Живя в Италии, Кончаловский взял у актрисы Джины Лоллобриджиды «Роллс-Ройс». Каков же был его ужас, когда однажды он не застал сей предмет роскоши на парковке. Несчастный режиссер решил, что машину угнали, и позвонил кинозвезде:
– Джина, у меня катастрофа!
– Какая?
– Украли машину.
– Не волнуйся, она застрахована.
Откуда советскому человеку знать, что такое бывает – застрахованная машина [Кончаловский 2006: 232].
Вот для контраста картина, которую наблюдал ленинградец. «Мужик на новеньком, только что купленном „Москвиче“ высунулся на Садовую (из автомагазина в Апраксином дворе. – Д. Т.) и вмазался в огромную „Татру“. Виноват был он – не заметил на радостях. И вот он стоял и плакал. Взрослый мужик. Наверное, много лет копил, не ходил в кино, не ел мороженого, и вот. Никаких денег уже не хватит» [Тульчинский 2007: 35].
Совершенно иначе, чем наше, было построено западное телевидение. Исследователи, сравнивавшие советские новостные программы с программами телекомпании ABC, обнаружили, что «Время» 112 раз выдавала в эфир нудные сюжеты, связанные с визитом официальных делегаций, тогда как американцы делали это лишь 9 раз. Кроме данного официоза, у нас доминировали сюжеты об экономике (выполнение плана, ввод новых объектов, рассказ о героях труда), а также о деятельности партии и правительства. В США зрителю рассказывали преимущественно о науке и здравоохранении, о выборах, о терроризме и преступности, а также о чрезвычайных происшествиях, то есть о том, что интригует. Причем подавалось это все по-иному – более ярко, завлекательно. В частности, на ABC 88% новостного времени было отдано картинке, а не говорящим головам, тогда как у нас – лишь 69% [Mickiewicz 1988: 104, 109, 121].
Советский человек, впервые попадавший на Запад, испытывал шок от всего увиденного. По рассказу режиссера Марка Захарова, одна из сотрудниц его театра «Ленком», попав за границу, пройдясь по магазинам, выпив пива и посмотрев скандально известный фильм «Эммануэль» (с обилием эротики), вернулась к вечеру в отель с кратким, но чрезвычайно решительным предложением: «Давайте застрелимся» [Захаров 2000: 211]. Конечно, на практике дело до суицида не доходило. Однако выводы о необходимости перемен советские путешественники за границей обязательно делали. Реформ по большому счету хотели все: начиная с откровенно обслуживавших власть журналистов и кончая режиссерами, которые своими острыми постановками подрывали позиции власти.