Алька шагнула ко мне из глухой темноты комнаты. Бледная и растрепанная, с каким-то лихорадочным блеском в глазах, в длинной растянутой футболке, босиком. Я рванулась к ней, на ходу сбрасывая с плеча сумку.
В крайний раз мы виделись летом позапрошлого года в Москве, где я была по работе, а Алька — просто так, развеяться. Весь вечер гуляли, хохотали, ели мороженое, сидя на парапете набережной и болтая ногами, — две озорные, глазастые и в меру лохматые девчонки в коротких юбках. Потом она улетела ночным рейсом в Уфу, а я отправилась к своему заказчику изображать эскортницу.
— Женька! Женька моя, — выдохнула Алька.
Мы обнялись — вцепились друг в друга и замерли.
— Женечка, родная, как славно, что ты приехала, как хорошо! — Лариса Алексеевна неслышно приблизилась и бережно, едва касаясь, обняла нас обеих, шепотом повторяя «девочки мои».
Мы стояли посреди гостиной — три близких человека, три родные души, и это было так естественно!
— Женечка, ты же устала с дороги! Голодная! — спохватилась Лариса Алексеевна.
Да, и устала, и голодная, но… постояла бы так еще. Алька чуть отстранилась от меня, отлепилась. Взгляд у нее был отсутствующий. Молча попятилась, потом повернулась спиной и удалилась в тот же овал темноты, откуда вышла. Мой порыв последовать за ней одним движением головы остановила Лариса Алексеевна. Она усадила меня за круглый стол, покрытый светлой скатертью.
— Давай ты покушаешь, потом к ней пойдешь, ладно? Принесу сейчас.
Я огляделась. Стены гостиной были округлыми — ни одного угла, пространство легкое, мягко освещенное несколькими небольшими бра в форме бутонов, высокий деревянный потолок, деревянная лестница на второй этаж. Три овальные двери. В ту, что возле лестницы, ушла Алька, остальные, красиво задрапированные, были приоткрыты. Много теплого дерева, большие напольные вазоны с крупным синим чертополохом и яркими сухоцветами, разнокалиберные плетеные корзины, льняные шторы и накидки… Во всем чувствуется рука Ларисы Алексеевны. Кажется, это называется стиль кантри?.. Для меня это просто Дом.
Дом я узнала издали. Угадала или почувствовала?.. Сравнительно скромный двухэтажный коттедж из профилированного бруса словно плыл в дымке теплого света — конечно, только здесь могли жить Валеевы!
Они встретили меня на террасе. Всегда удивлялась, как столь разные внешне люди могут быть так похожи и так едины. Слегка похудевший и полысевший Урал Хабибуллович приобнял меня бережно, словно боясь сломать, прошептал «менэн кызым» и попросил ключи, чтоб загнать «Фольксваген» в гараж. Он так меня уже называл, это значит «моя девочка», и я едва удержала слезы. Лариса Алексеевна очень красива… не постарела, но перешла в возраст мудрости. Русые волосы прятали седину, все такая же стройная и статная — сочетание мягкости и силы.
От бешбармака я отказалась — мясное сейчас просто не пошло бы, зато съела три тонкие пресные лепешки, фаршированные картофельным пюре со сливочным маслом и луком. В кыстыбый Лариса Алексеевна всегда добавляла именно зеленый лук. С удовольствием выпив травяной чай из пузатой керамической кружки, я почувствовала, что… сейчас усну.
Но не уснула, а пошла к Альке.
Единственным источником света в Алькиной комнате была толстая церковная свеча, установленная перед портретом Олега. Алька лежала в разобранной постели поверх одеяла, уткнувшись лицом в подушку. Когда я присела рядом, она повернулась на бок и едва слышно заговорила:
— Вот такая вот фигня, Жень… Не могу поверить, что все это со мной происходит. Сейчас бы Олежка с собаками дурачился на лужайке, они ж его больше всех любят! Я их из приюта приволокла совсем мелкими, хвостики дрожали, мама кормит, папа гулять выводит за поселок — на волю, а они Олежку любят. Любили… Нет, любят! Вот привезут его… Его же сюда привезут! Ох, Жень… Он вчера планы строил, мы к морю собирались, все равно к какому, хоть к нашему Черному… Олежка говорил про Средиземное, про острова в океане, а мне все равно, главное, чтоб голубая вода до горизонта. Знаешь, Регинка как-то быстро забывает, тут на днях спросила, а почему мы давно не были на море… Мы же каждый год по два-три раза летаем! С ней, конечно, ради нее. И в этом году были в Италии, сначала на Корсике, потом путешествовали по побережью от Рима до Палермо. Ох, как красиво! И русских там до фигищи, будто полстраны туда переехало. Регинка и разговаривать-то начала на море, в Судаке, стояла в воде по колено и вдруг говорит: «Мама, папа, смотрите, дельфин мне хвостом махнул! Давайте здесь жить будем и дельфинов приручать!» То есть до пяти с половиной лет лишь отдельные слова говорила, а тут два связных предложения — четко, осознанно!.. Может, правда дельфина вдали увидела или показалось ей. Олежка тогда чуть не заплакал от счастья! Схватил ее в охапку, а она хохочет и кричит про дельфинов, меня тоже подхватил, закружил нас… Он очень Регинку любит. Любил…
Понимая, что Альке надо выговориться, я не перебивала и ни о чем не спрашивала. Алька говорила и говорила — то со слезами, то со смехом, не обратив внимания ни на тихое появление Ларисы Алексеевны, которая принесла мне какой-то легкий брючный костюм или пижаму, ни на то, как я переоделась.
Утро двадцать третьего августа Алька пересказала мне буквально по минутам. Олег встал в шесть часов, так как на девять была назначена встреча в республиканском Госкомитете по природным ресурсам. Обычно он завтракал самостоятельно, часто делал себе тосты или яичницу с беконом, иногда и то и другое. Сегодня Алька вдруг проснулась. В телецентр, на традиционный пятничный «разбор полетов», надо к десяти, так что она не торопилась — размешала творожное тесто и поджарила сырники, сварила кофе.
Считается, что люди чувствуют роковые события, будто кто-то или что-то предупреждает, вот и у Альки было странное ощущение, словно она готовится к чему-то. Стоит на краю пропасти и готовится прыгнуть. Или взлететь?..
Макая сырники в пиалу с медом, Олег ел и буквально жмурился от удовольствия. Весело рассуждал о пресловутой ложке дегтя в бочке с медом, мол, испортит, а вот ложка меда не испортит канистру бензина, потому что и мед, и бензин — дары Мироздания: мед свыше, а бензин, точнее нефть, — из глубины, из недр. Так он юморил, размахивая чайной ложечкой и потихоньку отпивая кофе. Они вместе посмеялись над этим пассажем — ложка меда в канистре бензина…
В половине восьмого Олег уже стоял в прихожей, придирчиво оглядывая себя в зеркальной стене. Высокий брюнет в летнем, но строгом сером костюме, рубашке на два тона светлее, любимом галстуке в цветах российского триколора. Алька залюбовалась мужем. Они перекинулись фразами о планах на выходные — съездить к родителям, а то Регинку неделю не видели, решили, что поедут сегодня вечером, но пораньше, чтоб не застрять на мосту на выезде из города, пятница же — все за город рванут…
Внезапно Алька ощутила острое желание удержать мужа, не отпустить.
— Олежка! — дернулась к нему, но тормознула, запнувшись о коврик.
Он обернулся, подмигнул, сказал: «До вечера, Аленький!» — и вышел. Мягко щелкнула внешняя дверь, внутренняя осталась приоткрытой. Алька распрямила коврик, задержалась у зеркала, посмотрела на себя и почти успокоилась, решила, что пора собираться, мордашку рисовать, то, се…
Звук с лестничной площадки — будто тяжелый мешок уронили.
Когда, как была в пижаме и шлепанцах, она выскочила на площадку, буквально задохнулась, словно оказавшись в вакууме, — Олег лежал на боку у стены, неестественно вывернувшись. Сердечный приступ? Инсульт? Он жив — это главное! Но откуда кровь?..
— Ох, боже мой! Что это?! Кто это?! Альмира, это ваш муж?! — Из квартиры напротив вышла и остановилась, заголосив, пожилая соседка с мопсом на руках, она всегда в это время выгуливала своего Фантика.
Олег был жив. Он был жив еще довольно долго — тридцать пять минут, как потом записали в протокол. Было четыре выстрела, и из четырех пуль роковой оказалась та, что пробила селезенку.
Алька сидела на полу и сквозь свои шелковые пижамные штаны ощущала прохладу плитки. Упершись спиной в стену, она держала на коленях голову Олега, не кричала и не плакала, только повторяла: «Дыши, родной, дыши, пожалуйста, дыши!» Олег дышал, поначалу он даже пытался улыбаться и что-то выговорить, но дыхание становилось все более прерывистым и поверхностным, начал западать язык, взгляд расфокусировался. Алька приподняла его, почти усадила, удерживая с опорой на себя, расстегнула пиджак, оборвав половину пуговиц, разодрала у ворота ставшую бурой от крови рубашку, отшвырнула галстук. Руки у нее были в крови Олега, а тело его стало расслабленно тяжелым.
Соседка звонила в «Скорую», громко объясняла, диктовала адрес, слово «огнестрел» было произнесено несколько раз.
Когда на площадку в сопровождении испуганного толстяка-консьержа поднялись медики, Олег был мертв, но Алька все еще придерживала его, умоляя дышать.
— Представляешь, они ехали как через Северный полюс! — Алька подскочила — взметнулись длинные растрепанные волосы, схватила меня за плечи, повернула к себе и закричала в лицо: — Женька, у нас республиканская больница на соседней улице, еще куча больниц вокруг, а они ехали сто лет! Он умирал, из него жизнь выходила по капле, а они все ехали, сволочи, твари!.. Его должны были спасти! Спасти и вылечить! Не тут, так в Москву бы отправили, в Гамбург, хоть на Марс!.. Сволочи, сволочи!..
Это уже была истерика. Лариса Алексеевна, словно материализовавшись из темноты, протиснулась между нами, отодвинула меня, отцепив руки дочери от моей рубашки, обняла ее в охапку. Алька разрыдалась громко и безутешно, содрогаясь всем телом. Я отползла на другой конец ее широкой кровати, сжалась в комок, подтянув коленки к подбородку. И внутри меня тоже все сжалось в комок.
Урал Хабибуллович вошел очень тихо, держа в одной руке большую кружку, а в другой… шприц. Пока Лариса Алексеевна поила вздрагивающую Альку, он осторожно, прямо через футболку, сделал укол в предплечье. Я всхлипнула.
— Женя, идем, тебе надо поспать. Комната для тебя готова. Я провожу, — тихо, но твердо произнес Урал Хабибуллович, обернувшись ко мне. — Альмира тоже сейчас уснет.
Не дошла я до комнаты. Просто свалилась на софу в гостиной и моментально нырнула в сон. Никто не возражал.
Из сна я выскочила как из воды — резко, сразу. Софа была жестковатой, но мне в самый раз, не могу спать на мягком еще со Школы. Подушку мне под голову подложили, сверху прикрыли пледом.
Я села. В доме было очень тихо и сумрачно. Бра источали приглушенный свет, шторы задернуты. Голова слегка гудела, и лезла туда всякая чушь. Вдруг вспомнила, что слово «софа» в буквальном переводе с арабского означает «подушка на верблюжьем седле».
Худенькая, коротко стриженная, в светлых шортах и черной футболке, Регина спускалась по лестнице, трогательно шлепая босыми ногами. Увидев ее, я села более благопристойно. Девочка подошла ко мне.
— Здравствуйте, — внимательный взгляд Алькиных шоколадных глаз. — Вы давно у нас не бывали…
На самом деле я у них тут никогда раньше не бывала.
— Здравствуй, Регина.
Мы молча смотрели друг на друга. Вспомнив, что у нее аутизм в какой-то форме, я впала в ступор. Я вообще не умею обращаться с детьми, а с необычными — тем более.
Регина улыбалась, щурясь, как дедушка Урал, и рассматривала меня, слегка наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, потом произнесла:
— Вы красивая. Вы похожи на мою маму. Я вас нарисую. Можно, я вас нарисую в космосе?
— В космосе? Это как?
— Среди звезд и планет…
Я не успела как-либо отреагировать — звякнула входная дверь, и мы обе обернулись. Молодая женщина в черном платье свободного кроя, с растрепанными рыжими волосами до плеч, осторожно прикрыв дверь и разувшись, направилась в гостиную, но в прихожей ее перехватила Лариса Алексеевна:
— Виктория Наумовна, пожалуйста, проходите наверх. Регина сейчас придет!
Увидев нас с Региной, Лариса Алексеевна на миг замерла, потом решилась:
— Познакомьтесь, это Евгения, сестра Альмиры… двоюродная.
Виктория что-то пробормотала. Вид у нее слегка пришибленный и глаза припухшие, будто долго плакала. Лариса Алексеевна кивнула мне, словно извиняясь. Она в свободных серых брюках, черной блузе с длинными рукавами и глухим воротом, волосы убраны под газовый темный платок.
Обняв внучку, Лариса Алексеевна увела ее на второй этаж, следом за рыжей Викторией, и вернулась ко мне. Она села рядом на софу. Я пододвинулась поближе и положила голову ей на плечо. Как в детстве. Некоторое время мы так и сидели, потом Лариса Алексеевна шепотом заговорила:
— Грех так думать, Женечка, но без Олега Альке будет лучше, спокойнее. Закончится все это! Ну, пусть с телевидения уйдет, пойдет вон в министерскую гимназию русский язык и литературу преподавать. Или башкирский. Да хоть краеведение и историю башкирского костюма, она ж это знает! Все будет хорошо, проживем, Регинку вырастим, Урал ведь еще преподает в вертолетном училище, плюс пенсия… Может, денег поменьше, но, прости за банальность, счастье-то не в них!
В другой ситуации я бы выдала свою позицию: «Деньги сами по себе не приносят счастья, но помогают обойтись без него!», а сейчас, разумеется, промолчала.
— Деньги, деньги, доллары эти, евро всякие, — словно в трансе продолжала шептать Лариса Алексеевна. — Конечно, его убили из-за денег, не могли не убить, может, не поделился… Дом этот он нам купил сразу после свадьбы. Другой предлагал, побольше, но там, ужас вообще, как у цыганских баронов — три этажа, лепнины, люстры хрустальные… Я и тут-то почти все переделала, чтоб без пафоса. Он твердил, что не хочет, чтоб родители любимой жены в конуре жили. А у нас не конура была, а нормальная двухкомнатная квартира, не хуже, чем во Владике, Уралу от отца с матерью досталась, туда мы и приехали. Ну да, поначалу с кэйнехэем жили, со свекром, значит, свекровь-то умерла, когда мы во Владике были, ничего, старик славный…
— А почему Алька должна уйти с телевидения? — встряла я несколько резче, чем надо бы.
Лариса Алексеевна посмотрела удивленно. Ну да, есть чему удивиться: она мне тут душу изливает, тайные свои страхи высказывает, а я про что?..
— Так ее уволили за прогул в пятницу! Она на планерку не явилась, или как там у них эти сборища называются?.. Отчет какой-то там не сдала. Ой, да мало ли что придумают?!
Вот это да! Альку уволили за прогул в день смерти мужа! Они там сами бессмертные, что ли?! Лариса Алексеевна рассказала, что позвонили с соболезнованиями и сообщили об увольнении, ссылаясь на какое-то дремучее постановление, потом здоровую корзину с цветами и черными лентами прислали, вон на террасе стоит, кошки туда уже залезли, пусть дерут, не жалко от таких людей…
Лариса Алексеевна рассказала про Викторию Наумовну: педагог-психолог, занимается с Региной уже четыре года, научила ее всему, что проходят в младших классах. Читать и писать Регина не любит, но делает это ради мамы, зато рисует великолепно — и акварелью, и маслом, и углем из печки, и маминой косметикой. На аутизме Регины не акцентируются, собственно, официального диагноза и нет, просто особенность развития, отсюда — домашнее обучение. Как выразился добрый доктор из Центра ментального здоровья, одаренные дети редко отвечают норме. О смерти отца Регине пока не сказали, решили посоветоваться с Викторией — доктором наук, сотрудником международных психологических центров, почетным членом соответствующих академий, просто близким для семьи человеком.
Лариса Алексеевна говорила негромко и неэмоционально, просто пересказывала факты. Я сидела молча, больше не перебивала вопросами.
Звякнула входная дверь, донеслись мужские голоса — Урал Хабибуллович впускал кого-то.
Не оборачиваясь, я почувствовала взгляд. Как вчера на дороге. Что за лиса на сей раз?..
— Игорь, вот, познакомьтесь, наша Женя приехала, — Лариса Алексеевна сказала это высокому седеющему брюнету в классическом темно-сером, явно от Гуччи, костюме.
— Рад знакомству, Евгения, — произнес вошедший, и я про него моментально все поняла.
Просто удивительно, что мне еще не доводилось охранять этого джентльмена, но именно таких — по уровню дохода, статусу, повадкам, привычкам, жизненным ориентирам — доводилось, причем не раз и не два, а раз двадцать.
Игорь Брониславович Резников прилетел из Берлина. Ему сообщили о смерти младшего брата сразу же, как только тело Олега увезли. Глаза и уши у старшего Резникова были и в Уфе. Перелеты заняли ровно то время, которое на них ушло, — Игорь действовал быстро, не позволяя шоку взять верх над самодисциплиной.
Олежка, милый шалопай, был младше на одиннадцать лет. Игорь заменил ему и погибших в авиакатастрофе родителей, и всех родственников, и на некоторое время даже всех друзей. Несмотря на редкие личные встречи, братья Резниковы были по-настоящему близки, понимали друг друга, дорожили друг другом. Игорю пришлось рано повзрослеть, узнать цену финансовой и социальной стабильности. Уже крепко стоя на ногах, имея в активе очень полезную, благодаря ее родственным связям, жену — гражданку РФ и США, Игорь занялся судьбой братишки.
Физический факультет МГУ Олег выбрал сам, но учебу оплачивал Игорь, как и скромную однушку неподалеку, с условием, что там не будут слишком часто устраиваться студенческие попойки. Игорь не просто контролировал, но направлял, а Олег искренне ценил заботу брата и не доставлял особых хлопот.
С дипломом геофизика, специалиста по нефтеотдаче пластов, Олег занял место в бизнес-империи Игоря, много работал под руководством брата, развивался, обзаводился собственными связями. Резников-старший стал по-настоящему гордиться братишкой тогда, когда тот сумел зацепиться и укрепиться в структуре нефтеперерабатывающей отрасли Башкирии. Переезду Олега в Уфу во многом поспособствовало его знакомство с юной дочкой отставного подполковника. Игорь навел справки: семья подходящая, поддержать материально — и все будет на уровне.
К тридцати пяти годам Олег Резников стал вполне состоявшимся и состоятельным человеком, серьезным бизнесменом и отцом семейства. Три года Игорь радовался успехам брата…
С какой целью Игорь Брониславович рассказал мне все это? Вообще, зачем он выдернул меня на эту прогулку?
Был вечер субботы. Алька чувствовала себя неплохо, периодически принимая успокоительные — отвары и капсулы, уколов ей больше не делали. Регина требовала присутствия мамы в своей комнате, так что мы с Алькой увиделись лишь во время семейного обеда. Алька собрала волосы в низкий хвост, облачилась в темно-синие платье, которое болталось на ней как на вешалке, и не выпускала из рук смартфон. На террасе постепенно накапливались привозимые посыльными венки и траурные корзины. По ним увлеченно лазали разнокалиберные и разноцветные кошки.
Игорь Резников застал меня с двумя серо-белыми котятами, которым я только что помогла выцарапаться из корзины с гигантскими бордовыми розами, очень похожими на живые. Он явился после обеда, обсуждал что-то с Уралом Хабибулловичем, помогал расставлять на террасе венки и корзины, ходил по дорожкам вдоль забора, разговаривая по мобильному. Все в том же безупречном костюме.
— Евгения, вы не заняты на ближайший час?
Да, он великолепен. Элегантный, как секретер восемнадцатого века, и острый, как катана самурая. Прогуляться и поговорить? Почему бы нет!
Темно-фиолетовый «Ленд Ровер» был под стать владельцу — внешний лоск и скрытый потенциал.
К набережной Агидели со стороны города мы приехали около восьми часов вечера, начинало смеркаться и холодать. На мне были Алькины джинсы и ее голубой свитер, мы же одного роста и одинаковой комплекции, а туфли, почти балетки, мои, из машины.
Отметив отсутствие у Резникова водителя и какой бы то ни было охраны, я полушутя поинтересовалась причиной.
— Они есть, но сейчас не нужны, — был ответ.
Автомобиль остался на охраняемой парковке, а мы спустились на набережную. Субботний вечер: горят фонари и подсветки, работают киоски, люди гуляют и сидят на скамейках, музыка, смех, много подростков, детей…
А моя Алька, обнимая свою дочь, сейчас рассказывает ей о том, почему папа больше никогда не придет. «Пошагово и осторожно», как рекомендовала Виктория Наумовна, настаивая на том, что десятилетний ребенок должен осознавать хрупкость человеческой жизни. Ох, ну хоть про то, что папу убили, Регине не скажут!
Резников галантен — подает мне руку на ступенях, поддерживает за локоть. Молчит. Наверное, думаем мы об одном и том же. Тело Олега должны привезти завтра в коттедж Валеевых, так хочет Альмира. И никакого пафосного прощания в общественном месте, несмотря на то что Резников-младший был членом совета директоров АО «БашНефтеторг». В понедельник — отпевание в Симеоновском храме, потом похороны на Южном кладбище.
— Евгения, я все про вас знаю, — вдруг сказал Игорь.
На что он, интересно, рассчитывал, со своим цепким взглядом и холодной кривоватой улыбкой? Что я испугаюсь?..
— Вы — профессионал экстра-класса, работали в Штатах, в Колумбии, в Японии, но главное — в Москве и Питере, где решаются все серьезные международные дела. Вы не задаете лишних вопросов, спокойно и четко выполняете свою работу. Все ваши подопечные живы и относительно здоровы, во всяком случае, мне не сообщали о фактах значительного ущерба их здоровью по вашей вине.
Я молчала. Чего он добивается? Мы шли по набережной и уже ушли в более тихую и безлюдную сторону, где нет киосков и скамеек.
— Зачем вы приехали? — Вопрос прозвучал неожиданно резко.
Игорь остановился, я продолжала медленно идти. А вот пусть догоняет! Наверняка он знает, что мы с Алькой дружим с детства, что я практически выросла в семье Валеевых, ведь только что сказал, что все обо мне знает.
— Евгения! — Громко, даже слишком громко, но без нажима. Потому я остановилась, обернулась. А ведь он нервничает…
— Я приехала, чтобы поддержать Альмиру, — спокойно произнесла.
— Альмире ничто не угрожает! Ее не надо охранять. Тем более что я здесь.
— Я не сказала «охранять», я сказала «поддержать». Разница, знаете ли.
Игорь помолчал, словно что-то обдумывая, посмотрел на реку. Темная гладь воды отражала все разнообразие освещения — и фонари по бордюру, и высокие разноцветные арки на мосту. Мне невольно подумалось про «концы в воду». Агидель — довольно глубокая река.
— Давайте кофе выпьем! — прозвучало неожиданно, хотя для перемены темы — самое то. Игорь улыбался.
— Я не пью кофе на ночь.
— Врете! — В два прыжка Резников оказался рядом, буквально нос к носу, глаза в глаза. — Вы пьете двойной эспрессо в любое время суток и в больших количествах, иногда вы пьете латте, иногда американо…
А дыхалка-то у него сбилась! И что-то новое во взгляде — напряжение, смятение?.. Я увидела перед собой не лощеного хозяина жизни, а усталого почти пятидесятилетнего человека, вчера потерявшего родного брата. Но я уже разозлилась! Не отстраняясь и не отступая, я заговорила, вложив в интонации максимум льда:
— Игорь Брониславович, вы начинаете меня утомлять! Знаете о моей работе? Отлично. Знаете о моем пристрастии к кофе? Впечатляет. Поверьте, и я о вас немало знаю, причем мне даже… ну, скажем так, интересоваться не надо, просто я знаю ваш тип… хомо-существ.
Внезапно он расхохотался. Да так по-человечески, что и я непроизвольно хмыкнула. Отсмеявшись, Резников мягко взял меня за руку, чуть сжал ладонь и легко отпустил, произнес:
— Евгения, я вам не враг. И Альмире не враг, она это знает, и родителям ее… А Регинка вообще прелесть, так и надо! Какое ей дело до людей?! Рисует как дышит, как чувствует — и космос получается, и миры фантастические!.. Вот погодите, разгребу тут все и картинами ее займусь — конкурсы, там, выставки международные…
— Что разгребете? Убийство брата? Накажете кого-то? Кто его убил?
Проорав все это, я моментально пожалела, но ведь нервы у меня все-таки не стальные канаты… Резников смотрел спокойно, даже как-то рассеянно. Когда умолкла, со стыдом понимая, что проявила слабость — непозволительную роскошь, как в данной ситуации, так и в целом, — он бесцветным голосом заговорил:
— Короткоствольник малокалиберный, в просторечии — мелкаш, самозарядный. Стреляли с близкого расстояния, не более метра. Четыре выстрела. Контрольного — в голову — не было. Гильзы убийца не собрал. Камеру на входе в подъезд разбили ночью. Консьержи меняются в восемь, ночной успел доложить о повреждении камеры, дневной только заступил. После убийства из подъезда вышли три человека: мужчина, предположительно, молодой, мужчина пожилой, женщина с собакой. Пожилой и собачница — жители этого дома, они уже дали показания. Это вам для общей картины. Про оружие вы все знаете, теперь знаете, что убийца не был профессионалом. Те, кто должен знать больше, знают больше.
— Почему его убили? За что? — почти шепотом спросила я.
— Следствие началось, скоро все узнаем, — по тону я поняла, что это вежливая форма «отстань, ничего не скажу», а также поняла, что Игорь Резников знает — и кто, и за что. Или догадывается.
Кофе мы не пили. Он довез меня до калитки дома Валеевых и уехал, попросив извиниться за него перед хозяевами. Сказал, что тело Олега привезет завтра сам, все проконтролирует.
В Уфе Резников-старший всегда останавливается в «Президент-отеле».
Остаток вечера прошел как-то шепотом. В полумраке гостиной, в тишине, нарушаемой лишь позвякиванием ложечек о стаканы. Над столом витали ароматы травяного чая, свежих эчпочмаков и вак-беляшей. Стол, как всегда, был накрыт очень душевно.
Я смотрела на знакомые с детства подстаканники, откусывала эчпочмак с углов, как привыкла, и страдала от того, что ничем не могу помочь близким и любимым людям. Валеевы в темной одежде, явно угнетенные ситуацией, выглядели старше. Осунувшаяся Алька ничего не ела, одной рукой обнимала буквально прилепившуюся к ней хрупкую Регину. Под столом и по всей гостиной, задрав хвосты, время от времени помяукивая, бродили четыре взрослые кошки — пушистая бело-серая, лохматая рыжая и две черные, как пантеры. Кошки кормились в кухне, а здесь просто гуляли, обозначая свое право на этот дом.
— Жень, ты куда-то ездила с Игорем? — Алька посмотрела на меня, и взгляд был… обвиняющим.
— Да, на набережную, — я сама поняла, насколько тупо ответила. Пока собиралась еще что-то добавить, как-то объясниться, Алька и Регина, пожелав всем спокойной ночи, направились на второй этаж. В обнимку, словно они теперь одни в целом мире. Эта мысль меня неприятно поразила, а ведь, по сути, так и есть.
Наконец-то добравшись до приготовленной для меня комнаты, я бухнулась на широкую кровать. Все-таки устала как собака! Эмоционально устала. Неплохо бы размяться завтра утром, хотя бы пробежать до озера, что за поселком.
Мой внутренний будильник слегка сбился, так что заведу на смартфоне. И в пижаму переоденусь, мне ж ее выдали. Так, а одежду для похорон тоже Алькину надевать?.. Решив, что завтра, во‐первых, потренируюсь, а во‐вторых, съезжу в город за черным платьем, я уснула.
Проснулась я за пару минут до будильника. Лежала, глядя в темноту, ждала, чтоб смартфон забулькал пробуждающим рингтоном. Дождалась. Встала, подошла к окну — в шесть утра темно, лето-то на излете. Комната моя на втором этаже, так что видно: кое-где темноту прорезают светящиеся окошки — в Майском не все спят до обеда.
Порадовавшись тому, что спортивные штаны, водолазка и кроссовки навсегда прописаны в моей дорожной сумке, переоделась.
Осторожно прошла мимо комнаты Регины, где, наверное, ночевала и Алька, спустилась по лестнице в полумрак гостиной — бра светили на минимуме.
Тихонько отжала защелку на входной двери и вышла. Ох, как хорошо! Какая свежесть! Погребальные венки и корзины Урал Хабибуллович вчера перенес в хозблок, так что просторная терраса была пуста. Если не считать двух кресел-качалок и батареи кошачьих лежанок.
С замком от калитки было труднее. Собственно, я его так и не открыла — перемахнула через забор, благо он из сайдинга, на стандартную высоту листа.
Первая часть моего плана на воскресенье была выполнена на сто процентов: и побегала хорошо, и попрыгала, и сделала весь комплекс своих упражнений. Вторая — про покупку платья — отнюдь.
Когда я вернулась, Лариса Алексеевна уже хлопотала в кухне.
— Урал умчался, даже не позавтракал, — посетовала она. — Игорь приехал, и вместе уехали. Я и спросить-то ничего не успела. Наверное, сейчас привезут… тело.
Странно… Резников вчера пообещал, что сам все сделает. У меня появилось нехорошее предчувствие. Что-то там мудрят с телом Олега? Прячут что-то? И зачем Резникову понадобился Валеев, да еще чуть свет?
Вскоре выяснилось, что экспертиза не проведена — то ли не закончена, то ли вообще не начата, так как тело поступило накануне выходных. Как я поняла, с Игоря Брониславовича слегка сбили спесь. В разные кабинеты он привык входить без стука, а то и открывая двери пинком, а тут не получилось. Злой как черт, Резников уехал, высадив подавленного Урала Хабибулловича у ворот.
Зато по воскресеньям, как выяснилось, работал следственный комитет. Альке позвонили оттуда, уточнили ее местонахождения и сообщили, что в течение двух часов к ней приедет следователь. Для разговора.
Следователь по делу об убийстве Резникова Олега Брониславовича явился в штатском — в пыльно-серых брюках и светлой рубашке в мелкую серую полоску. Коричневую папку, вероятно, взял для солидности. Невысокий, худощавый, некрасиво лысеющий со лба и макушки, он представился майором Азатом Хазиевичем Амирхановым.
— Подполковник Валеев, — отчеканил Урал Хабибуллович, одетый в темный костюм.
Майор дернулся. Может, хотел козырнуть?.. Ведомства разные, но перед ним старший по званию.
Алька, Лариса Алексеевна и я сидели в гостиной вокруг стола. Пустого, покрытого бежевой скатертью с длинными кистями, которые мне вдруг страшно захотелось заплести в косички.
Майор Амирханов сел на предложенный ему стул, не выпуская из рук свою папку, пробормотал что-то вроде приветствия. Урал Хабибуллович расположился в кресле-качалке у окна, за спиной следователя. Тот не возражал.
— Альмира Ураловна, примите соболезнования в связи с утратой мужа, — заговорил майор, глядя на Альку. — Пока это не допрос, а беседа, потому обойдемся без протокола и без адвоката. Все присутствующие могут остаться.
Алька молчала, глядя в стол. Урал Хабибуллович заметно напрягся. Лариса Алексеевна посмотрела на меня с тревогой. Я кивнула ей и ободряюще улыбнулась.
— Итак. — Следователь положил на стол свою папку и открыл ее. — Альмира Ураловна, в каких отношениях вы были с вашим мужем?
— В супружеских, — медленно произнесла Алька и выпрямилась на стуле. Ледяное спокойствие, расслабленные движения, но в глазах ее плескалась, грозя хлынуть наружу, бешеная ярость.
— Допустим, — Амирханов вынул ручку, свинтил колпачок, но записывать ничего не стал.
К чему это он? Подозревает, что Алька причастна к убийству? Ладно, им положено подозревать, даже настолько тупо.
— Альмира Ураловна, когда вы вышли из квартиры, что увидели на площадке? Что-то показалось вам странным? Может быть, вы услышали шаги по лестнице или шум лифта?
Самообладание Альки было выше всяких похвал. Будто она десять лет училась в «Ворошиловке»! Самоконтролю — в том числе.
— У нас дом четырехэтажный, лифта нет, — медленно заговорила Алька. — Один подъезд, на каждом этаже две квартиры, то есть всего восемь квартир.
Можно подумать, этот майор не знает внутреннего устройства домов в элитном микрорайоне в центре Уфы!
Алька говорила спокойно, пересказывала то, что я уже знала от нее. Майор Амирханов не перебивал, лишь кивал с серьезным видом. Я видела, что Алька еще раз переживает те страшные минуты. Она говорила медленно и монотонно, не удерживая слез и не вытирая их.
Лариса Алексеевна молча встала и вышла в кухню, вернулась с высоким стаканом, поставила перед дочерью. Алька взяла стакан двумя руками и выпила воду залпом, словно от жажды.
А дальше началось нечто непостижимо гнусное. Азат Хазиевич Амирханов как-то подобрался, сделал глубокий вдох, шумно выдохнул, будто выпуская из себя все человеческое за ненадобностью, и отрывисто заговорил.
Он вывалил основную версию следствия как вываливают мусор на головы людей. Версия состояла в том, что убийство Олега Брониславовича Резникова носит бытовой характер. Точнее — это убийство из ревности. Олега Брониславовича убил разъяренный муж его любовницы или несдержанный любовник Альмиры Ураловны. Нанятый убийца сделал бы контрольный выстрел в голову и собрал бы гильзы. Тогда можно было бы предположить, что мотив убийства лежит в области профессиональной деятельности Олега Брониславовича.
Уже на второй фразе мне нестерпимо захотелось врезать ему ногой в нос, как тогда Юаньке. И сейчас у меня лучше получилось бы! Профессиональнее. Не разбила бы, а сломала.
Валеевы сидели словно парализованные. «Основная версия следствия» накрыла лавиной чудовищного абсурда. То есть вот сюда — в супружескую неверность кого-то из Резниковых — они и направили весь пыл следственной деятельности?! А тот факт, что через Олега прокачивались гигантские суммы за нефтепродукты и это могло вызвать недовольство некоторых структур, обладающих собственными интересами и силовыми ресурсами, даже и рассматриваться не будет?! Ну да, так легче, не надо влезать в мутные бензиново-финансовые потоки, распределение и перераспределение которых происходит не только в Уфе.
Сообщив, что в ближайшие дни Альмира Ураловна должна будет подъехать по такому-то адресу для «более детального выяснения всех обстоятельств», Амирханов, не прощаясь, направился к выходу. Обернулся и добавил, что Альмира Ураловна может прийти со своим адвокатом или ей будет назначен государственный защитник.
Мы сидели словно оглушенные. По сути, Альке было предъявлено обвинение. Пока неофициально.
Первой опомнилась Лариса Алексеевна. Поднялась, заправляя под траурную косынку выбившиеся пряди волос, тревожным взглядом окинула всех, задержавшись на совершенно раздавленной Альке, и неожиданно твердо произнесла:
— Все это чушь! Никто не смеет мешать с грязью нашу семью.
— Мам, прошу тебя, — бессильно выдохнула Алька. — Не заводись!
— Лара, пожалуйста, свари суп грибной на обед, — вдруг сказал Урал Хабибуллович очень мягко. — А я пойду с собаками до озера. Думаю, девочкам тоже есть чем заняться, вот и Регина скоро вернется из бассейна. Ох, я бы тоже поплавал!..
Урал Хабибуллович потянулся, встал с кресла и бодро направился в прихожую. Лариса Алексеевна удалилась в кухню. Мы с Алькой остались вдвоем.
— Жень, извини, я пойду прилягу, — сказала Алька минут через пять. — Сегодня Олега уже не привезут.