Разобрать рукопись дальше не было никакой возможности. Буквы то лезли одна на другую, то растягивались в волнистую линию.

О. Яков долго смотрел на последнюю исписанную страницу тетради: ее перечеркивал косой след карандаша. Потом, видно, грифель сломался, и карандаш, соскользнув, надорвал угол страницы: он болтался на тонкой бумажной полоске. «Так вот и вся наша жизнь», – вздохнул о. Яков.

Ровно неделю он разбирал по ночам эту исповедь доктора. И теперь, когда чтение было закончено, ему стало вдруг одиноко и горько оттого, что умолк собеседник, который беседовал с ним эти долгие ночи.

Было ясно: теперь он, о. Яков, не сможет так просто взять да и выбросить эти четыре тетради. «Конечно, я должен все это перепечатать, – монах смотрел на тетради, лежавшие перед ним на столе. – Иначе никто никогда этих записей не прочитает – а жаль…»

Несмотря на позднюю ночь – на часах было половина четвертого – о. Яков решил начать прямо сейчас. «Все равно не засну», – думал он, выходя на заснеженный двор и направляясь в сторону канцелярии. После вечернего снегопада все было волшебно переменившимся: паперть храма, скамейки и клумбы, зубцы древних стен. Шапки снега искрились в фонарном желтеющем свете, и что-то праздничное, рождественское чудилось в этом сиянье, в морозном и чистом до сладости воздухе. Скрип шагов раздавался так громко, что о. Яков боялся разбудить весь монастырь. Оглянувшись, он видел свой собственный след, четкий и одинокий, пересекавший заснеженный двор: он был похож на строку, что легла на белевшее поле страницы.

Отперев канцелярию, включив свет и компьютер, о. Яков долго сидел перед тихо гудящим экраном, грел дыханием руки и все не решался начать. «Как назвать эту папку? – думал он, и в его памяти всплыло лицо мертвого доктора, жизнь которого монах теперь знал почти так же, как и свою. – Ладно, назову ее «Доктор», а там будет видно…»

Раскрыв первую из тетрадей, о. Яков привычно пробормотал: «Господи, благослови!» – перекрестился и тронул озябшими пальцами клавиатуру. Дрожащий курсор побежал по белевшему полю экрана, оставляя слова: «Счастье мать, счастье мачеха, счастье бешеный волк…»