Но и рыбалки, и мои посещения бани были лишь передышками в жизни, которая делалась все тяжелее. Мила таяла на глазах, и не надо было быть доктором, чтобы понять, что она умирает.

Конечно, я знал, что СПИД в сочетании с туберкулезом прогрессирует быстро, но не думал, что все происходит настолько стремительно. Казалось, внутри Милы горит костер, и на его пламени она чахнет день ото дня. Позвонки, ключицы и ребра выступали так, что могли вот-вот прорвать истонченную кожу. Лицо Милы стало из смуглого восковым, и через кожу ввалившихся щек уже проступали зубы.

Говорила она теперь задыхаясь, словно куда-то спеша, и даже короткие фразы ей давались с трудом. Термометра у нас не было, но и на ощупь я чувствовал, как Милу по вечерам лихорадит: дыханье ее становилось горячим, а губы сухими. Тяжелее всего для меня было то, что Мила, несмотря на все нараставшую слабость, почти ежечасно хотела заняться любовью: тормоза окончательно, видно, сорвало в несчастной ее голове.

А разве я мог отозваться на ее откровенные просьбы, когда видел, во что превратилось ее отощавшее тело, и знал, что дни Милы уже сочтены?! Она обижалась и плакала или ругала меня на чем свет стоит.

– Ты такая же сволочь, как и все остальные! – задыхаясь, грозила она пожелтевшим своим кулачком. – Вы все, мужики, эгоисты… Как хочется вам – тогда вынь да положь… А как хочется мне – так ты на рыбалку уходишь…

Я, действительно, норовил отлучиться из дома, потому что терпеть все капризы и прихоти Милы не мог. А уйти совсем тоже было нельзя: как я мог бросить эту девчонку, пока в ней еще теплилась жизнь? Вот и получалось, что я, как ни жалел ее, все-таки ждал ее смерти как избавления. Не будь я врачом, я бы, может быть, счел такое отношение к умирающей низким, циничным; но жизнь доктора приучила к тому, чтобы видеть все, как оно есть, и не слишком стыдиться себя самого.

Незадолго до смерти Милу успела навестить ее тетка – действительно гнусная жирная баба. Вошла она, не постучавшись, не поздоровавшись, и хозяйски-придирчиво оглядела квартиру.

– Ишь ты, прибралась в кои-то веки, – усмехнулась она. – А сама-то ты думаешь убираться отсюда? Ты, Милка, или уж помирай, или куда-нибудь сваливай – мне эта квартира нужна.

– Пошла вон! – слабым голосом проговорила Мила.

Та брылястая баба только расхохоталась.

– А это еще что за хрен? – уставилась она на меня, словно только заметив. – Жених, что ли? Ты, Милка, смотри, кобелей не приваживай – потом их отсюда не вытуришь…

Я медленно встал – голый, какой и лежал с Милой под одеялом, – и враз побледневшая тетка отпрыгнула к двери.

– Я тебя умоляю: прибей эту стерву, – прохрипела, закашлявшись, Мила. – Видеть ее не могу…

Я двинулся к тетке, глядя прямо в ее оловянные злые глаза. Та, как-то странно захрюкав, исчезла.

– Хороши у тебя родственнички, нечего сказать, – обернулся я к Миле.

– Да ну ее к лешему, – проговорила она едва слышно. – Я ведь им тоже много крови попортила…

Мила сделалась тихой, серьезной.

– Скажи мне: я скоро умру? – спросила она и сама же ответила: – Да, наверное, скоро: иначе бы тетка ко мне не пришла… Она же сюда, как стервятник на падаль…

– Не говори глупостей. – Я погладил ее по лысеющей голове. – Ты, конечно, простыла, у тебя воспаление легких, но это пройдет.

– Правда-правда? – Она взяла меня за руку и посмотрела серьезно и недоверчиво, как смотрит ребенок на пошутившего взрослого.

– Ну, конечно же, правда. – Я изо всех сил старался держаться.

– И ты меня вылечишь?

– Вылечу, – твердо ответил я ей.