Многое стерлось из памяти, но тот душный вечер помнится до сих пор. То ли гроза подбиралась откуда-то с запада, со стороны, где гудело шоссе, то ли галки-грачи раскричались в тот вечер особо тревожно, как бы предвещая беду? Их черные стаи носились над свалкой, на фоне багрового неба – как сажа пылавшего где-то за горизонтом пожара.

– Где Рыжая? Вы не видели Рыжую? – приставал ко всем Федор, и его тревога передавалась всем окружающим.

– А и в самом деле: где Рыжая? – чесал голову Николай. – С утра ее не видать.

– Где, где… – бурчала Тамара. – Да пришло, небось, время рожать: забилась в кусты – и сучит себе ножками…

Так оно и оказалось. Забравшись в лесную чащобу, чтобы набрать сушняка для костра, я услышал, как кто-то стонет в сырой неприметной ложбине.

– Кто там? – крикнул я, продираясь сквозь заросли.

При моем приближении стоны затихли. В сумерках было трудно увидеть что-либо отчетливо, и поэтому я не сразу сообразил, что белеет в кустах. Лишь подойдя ближе, увидел лежащую женщину, чей заголившийся белый живот возвышался горой, а ноги, поочередно сгибаясь и разгибаясь, пытались как бы отодвинуть кого-то. Пятками уже была вырыта целая яма.

– Рыжая, ты? – спросил я.

– Ну, а кто же еще? – слабым голосом отозвалась она.

Схватки, видимо, стихли, и Рыжая перестала стонать. Лицо ее было белым, как мел, губы ссохлись, колени дрожали.

– И давно ты рожаешь?

– С утра.

– Воды уже отошли?

– Только что. Ох, Лександрыч, родной – до чего же мне худо…

«Что же делать? – думал я, озираясь. – Ее бы в роддом отвезти, но уже почти ночь, и вокруг ни единой машины. Может, сама разродится? Баба вроде не старая, таз широченный – такие обычно рожают…»

– Ты пока потерпи. – Я погладил ее по холодной и мокрой щеке. – А я пойду помощь организую.

– Лександрыч, постой! Ты скажи: я умру? – схватила она меня за руку.

– Не болтай ерунды, – улыбнулся я ей. – Мы с тобой еще не все песни спели.

Минут через тридцать я возвращался с подмогой. Тамара несла одеяло и бутыль самогона: я сказал, что спиртное мне нужно, чтобы обрабатывать руки.

– Посветить-то у нас будет чем? – спрашивал я на ходу.

– Коля с Федором факелы делают. А у меня фонарь есть.

Если на свалочном поле еще были сумерки, то в лесу была уже ночь. Пятно фонарного света прыгало по переплетениям веток, тьма вокруг становилась все гуще. Хорошо, что Федор и Николай нас нагнали: каждый нес факел – и ночь отступала от ярких, метавшихся бликов огня.

– Сейчас, сейчас, родненькая! – заторопилась Тамара, увидев лежащую Рыжую.

Роженица, все так же лежавшая навзничь, с раскинутыми ногами, попыталась одернуть подол.

– Да ладно тебе, – бормотала Тамара. – Здесь все свои…

Она поднесла к губам Рыжей бутылку с водой – но вода потекла мимо рта. Роженица, как видно, была до предела измучена.

– Ничего-ничего, – суетилась Тамара. – Как-нибудь, с Божьей помощью, разродимся… Командуй, Лександрыч: что делать?

Приподняв Рыжую, мы подсунули под нее одеяло и, поливая водой из бутыли, обмыли живот и дрожавшие бедра.

– Николай, самогону мне – на руки!

Резкий запах сивухи распространился в воздухе.

– Федор, свети! – приказал я и локтями, чтоб не запачкать кистей рук, развел Рыжей бедра.

Роды я не принимал с тех самых пор, как работал в районе, но азы акушерства помнил. Обследуя пальцами шейку матки, я определил, что она раскрыта, головка уже вошла в малый таз – стало быть, надо быстрее рожать.

– Тамара, послушай: как она начнет тужиться – будешь надавливать ей на живот. Поняла?

– Поняла. Кто же там: девка иль парень?

– Не знаю: головкой идет.

Вот Рыжая снова заерзала по одеялу, ноги ее задрожали, и я приказал:

– Тамара, дави!

Тамара легла на подругу всем телом – Рыжая закряхтела под ней, а я ощутил, как головка ребенка немного продвинулась.

– Батюшки-святы, Царица Небесная, помоги ей родить! – причитал Николай, высоко держа факел.

Кричать роженица уже не могла, она только хрипела, мотала растрепанной головой да елозила пятками по одеялу. Головка ребенка уже напирала на кожу.

– Нож! – крикнул я.

Дрожащей рукой Николай протянул мне мерцавшее лезвие.

– Федя, огонь!

Федор поднес факел ближе, я несколько раз, для стерильности, провел лезвие через пламя – и надсек выбухавшую кожу.

– Господи, страх-то какой, – бормотал Николай.

– Тамара, дави! – возбужденно приказывал я. – Милая, тужься – осталось чуть-чуть!

Скоро сморщенный синий младенец лежал у меня в ладонях. Он не дышал. Я взял ребенка за ножки, потряс его вниз головой, потом шлепнул ладонью по мокрой спине. Изо рта его выпал слизистый сгусток – но дышать новорожденный все равно не хотел. Видимо, рот и нос были забиты слизью. В роддомах в таких случаях применяют отсос – но я мог только ртом отсосать слизь из ноздрей мальчика. Отплевавшись, я несколько раз вдул ему в легкие воздух – и он наконец задышал! Первый крик – что-то вроде мяуканья – был едва слышен; но вот он вдохнул еще раз и закричал уже громче.

– Покажите мне… – прошептала Рыжая запекшимися губами.

– Погоди, – сказал я. – С пуповиной еще не управились.

Передав ребенка Тамаре, я ниткой дважды перевязал, а затем пересек толстый шнур пуповины.

– Ты погляди, какой хлопец! – счастливо смеялась Тамара, показывая ребенка матери. – А мошня-то, гляди: настоящий мужик!

Рыжая не отвечала. Лицо ее заострилось и было мертвенно-бледным. Одни глаза еще были живыми и жадно, не отрываясь, смотрели на мальчика. Пламя факелов билось, трещало, пытаясь прогнать темноту.

Я помял Рыжей опавший живот, потянул за пуповину – но послед не хотел отходить. Одеяло уже пропиталось и хлюпало кровью. «Плохо дело, – подумал я. – Придется лезть в матку рукой».

– Николай, плесни-ка еще самогону мне на руки.

– Эх, жаль: выпить нечего будет! – сокрушалась Тамара, увидев, как быстро пустеет бутыль.

Я сложил пальцы лодочкой и ввел руку в матку. Пришлось подрубать плаценту ребром ладони – иначе ее было не отделить.

Но кровотечение не прекращалось, даже когда послед был удален. Было слышно, как кровь с хлюпаньем выплескивается на одеяло, стоило мне помассировать Рыжей живот. Оставалось последнее средство: массаж матки на кулаке. Я опять вошел рукой в матку. Ее стенка на ощупь была податливо-дряблой, как тряпка. Но, сколько я ни массировал, матка не сокращалась, и кровь продолжала стекать мне на локоть.

– Лександрыч, оставь: ничего не поможет… – прошептала Рыжая едва слышно. – Лучше Ивана к груди поднесите: я хоть покормлю его напоследок…

В огромных и белых, покрытых синевшими венами грудях Рыжей молозива оказалось на удивление много. Ребенок сосал так азартно и жадно, как будто он чувствовал: надо насытиться впрок.

– Как-как, скажи, его звать? – переспрашивала Тамара, еще не вполне понимавшая, что происходит. – Иваном? Хорошее имя: моего деда так звали. Мировой был мужик – ты слышишь, подруга?

Рыжая, может, и слышала, но уже не могла отвечать. Глаза ее так распахнулись, как будто она с изумленьем, впервые увидела то, что ее окружает: огни факелов, тени деревьев, наши склоненные лица, ребенка, сосущего грудь… Потом она пошевелилась, как будто хотела улечься удобнее, и больше не двигалась. Зрачки стали огромными – и я, дотянувшись, дрожащей рукой закрыл ей глаза.