Про случай с пораненным пальцем я скоро забыл: до того ли мне было?

Забыл и про то, как мы всем отделением сдавали анализ на ВИЧ, – это была ежегодная обязательная проверка, забыл и о многом другом, что случилось в тот месяц.

Работал и оперировал я по-прежнему много: надо было хоть чем-то занять бесконечное вязкое время. Внутри меня словно горели костры – муки ревности не давали покоя, – и душа моя корчилась в этом незримом огне. Бывало, я подходил в ординаторской к зеркалу и поражался тому, что в нем отражается не лицо человека, которого в эту минуту пытают, но отражается благопристойная физиономия доктора в модных очках, с ироничной улыбкой на бледном лице, и опять мне казалось: тот, кто смотрит из зеркала, – это вовсе не я…

Тяжелее всего было то, что наши с Ольгой пути неизбежно пересекались, – я встречал ее то на больничных планерках, то во время моих консультаций в терапевтическом отделении, то когда ее звали к нам в хирургию. Я и ждал, и надеялся встретить ее – даже, стыдно сказать, нарочно ходил в терапию по разным пустяшным делам, чтоб увидеть там Ольгу, – и в то же самое время опасался тех встреч и страдал от них. Потому что, как только я видел вдали, в коридоре, стремительно-легкий ее силуэт, – костры ревности, чуть притухшие было за несколько дней, разгорались в моей душе с новой силой.

А иногда, хоть такое бывало и редко, я встречал в глазах Ольги прежний блеск и улыбку – видно, поссорившись с новым любовником, она с теплотой вспоминала меня – и я тогда, как идиот, улыбался в ответ. После этих улыбок, сбивающих с толку, меня ожидали бессонные ночи: с перебоями в сердце, с тяжелым, все тело мое сотрясавшим ознобом.

Я начал быстро терять в весе. То есть худеть-то я стал еще раньше, в самом начале нашего с Ольгой романа; но тогда во мне был явный телесный избыток, и потеря десятка ненужных мне килограммов была только на пользу. Пока жил в Москве, чуть-чуть поправился – и вот опять начал таять. За месяц, лишившись и аппетита, и сна, я похудел на четырнадцать килограммов. И теперь уж не только знакомые обращали на это внимание, но и почти посторонние люди говорили мне:

– Доктор, а вам самому не пора ли обследоваться? Вид у вас что-то, простите, совсем не цветущий…

Да, цветущим его было трудно назвать. Под глазами темнели круги, щеки обвисли бульдожьими складками, и одежда болталась на мне, как на вешалке.

Обследоваться, конечно, я и думать не думал. К чему? Сам я свою болезнь знал – вот только сегодня повстречал ее дважды, в приемном покое и в лаборатории, – а официальная медицина за болезнь это тяжкое состояние не признавала. Зато народ, тот давно выставил мне диагноз. «Он по ней сохнет», – так он называл это, и точней этих слов трудно было найти.

В угаре прошел почти месяц. Неожиданно мне позвонили из лаборатории по диагностике СПИДа и попросили сдать кровь повторно.

– А что такое? – спросил я.

– Знаете, доктор, – прозвучал в трубке сквозь фонящие гулы и треск женский голос, – у нас партия реактивов оказалась просрочена, и мы многих просим прийти на повторный анализ.

– Ладно, зайду, – буркнул я и в сердцах бросил трубку.

Странно, но я тогда не заподозрил ничего особенного. Заехал в лабораторию, сдал кровь повторно и выбросил это из головы.

Через несколько дней мне позвонили опять, и та же самая девушка тихим голосом, едва слышным из-за помех, попросила меня, не откладывая, приехать к ним в лабораторию.

– Мне что, больше нечего делать? – заорал я в трещавшую трубку. – У меня сегодня две операции!

– Доктор, это очень серьезно, – ответили мне, и потом побежали короткие, как бы тоже растерянные, гудки.

Конечно, когда я, на такси, снова ехал в лабораторию, примерно себе представлял, о чем может быть разговор. Видимо, у меня нашли антитела к ВИЧ, и теперь меня ожидало, как говорил городничий у Гоголя, пренеприятнейшее известие. Но, странное дело, пока такси везло меня по нарядному майскому городу – готовились праздновать День Победы, – я не испытывал никаких особенных чувств. Может, вымотался в операционной, или сказалась бессонная ночь, а скорее всего, я так устал от переживаний последнего месяца, что не мог ни на что реагировать живо. Я тупо разглядывал улицы, по которым мы ехали, и тупо слушал какую-то итальянскую песню, что доносилась из автомобильного радио.

На светофоре притормозили, и мое внимание привлекла пара бомжей, рывшихся в мусорном баке. Они доставали старую обувь, бутылки, какую-то рвань. Эти два оборванца копошились так весело, так увлеченно, как будто сроду не знали занятия лучше, чем это. Один из бомжей – бородатый, лохматый – даже помахал мне рукой: давай, мол, сюда, здесь добра на всех хватит! Меня всего передернуло, я отвернулся. Но, когда мы поехали дальше, эта пара веселых бомжей не выходила у меня из головы.

На двери кабинета заведующей лабораторией висела табличка: «Ивлева О. П.» Миловидная женщина лет сорока, сидевшая за большим столом с телефонами, видимо, знала меня – потому что она тотчас встала, когда я вошел.

– Здравствуйте, Григорий Александрович, – протянула она мне горячую тонкую руку. – Вы меня не помните?

– Лицо ваше помню, а где мы встречались – увы…

– Вы маму мою оперировали, лет уж пятнадцать назад: у нее был рак желудка. И, знаете, мама жива до сих пор!

– Что ж, очень рад.

– Да вы садитесь, пожалуйста…

Я сел к столу. На доктора Ивлеву было жалко смотреть. Она растерянно перебирала лежащие на столе бумажки, она то краснела, то вдруг бледнела и никак не решалась заговорить. Что ж, надо было ей помогать.

– Да вы не волнуйтесь, – улыбнулся я ей, и улыбка, как это ни странно, далась мне легко. – Я ведь примерно себе представляю, о чем вы хотите сказать. Видимо, у меня нашли антитела к ВИЧ?

Доктор Ивлева судорожно кивнула.

– Да не волнуйтесь вы так, ради бога! – утешал я ее. – Ну, с кем не бывает – дело, как говорится, житейское…

Удивительно, до чего я спокойно, легко это все говорил – даже вдруг рассмеялся. Ивлева с недоумением уставилась на меня. Может быть, она думала: я не в себе, раз способен смеяться в такую минуту?

Но я в самом деле испытывал странное облегчение. То угарное, дымное, злое, что томило меня все последние дни и недели, – оно, наконец, было названо, и в душе у меня как-то вдруг посветлело. «Так это болезнь! – думал я почти с радостью. – Стало быть, все дело в вирусе? Поэтому я и худею, поэтому у меня дрожат руки, а по ночам бьет озноб…»

Доктор Ивлева все не могла прийти в себя от изумления.

– Григорий Александрович, вы… Да вы сами не понимаете, какой вы человек! – заговорила она, когда наконец обрела дар речи. – Я поднимала в архиве истории, я все знаю. Ведь вы, можно сказать, совершили подвиг: спасали раненого, а сами…

– Ради Бога, оставьте: какой там подвиг! – махнул я рукой. – Сам, дурак, проткнул себе палец иглой – вот и весь героизм. Да и было б, кого там спасать: наркоман, уголовник, пародия на человека…

Но Ивлева продолжала смотреть на меня, как на икону.

– Знаете, доктор, – сказала она сдавленным голосом. – Я и не знала, что такие люди бывают. Я про таких только в книжках читала…

Из ее карих глаз неожиданно потекли слезы. Пожав плечами, я встал, попрощался и вышел, оставив за дверью плачущего врача.