Горела баня. Не разгоралась, не дымилась — а именно горела: с треском, с жаром, с брызгами искр. Пламя не просто пожирало дерево — оно наслаждалось, с жадностью вылизывало каждый сучок, каждую доску.

Столбы пламени вырывались из дверного проёма, гудели в окне, обнимали крышу, которая уже начала оседать внутрь — то ли под собственной тяжестью, то ли под весом того, что в ней накопилось за все эти годы. Запах жжёного был густой и плотный — им можно было надышаться до дурноты, до рвоты, до потери памяти.

Вокруг собрались все. Буквально все. Казалось, село вывернуло себя наизнанку — и та его сторона, что обычно таилась и пряталась, теперь стояла на виду: кто в халате, кто в резиновых тапках, кто прямо с огорода, с землёй под ногтями. Лица были разные, но взгляды одинаково острые — у каждого в глазах прятался один и тот же вопрос, одна и та же догадка, которую никто не хотел произносить вслух.

Дарья Андреевна и Родионович стояли в первом ряду — прямо у границы своего забора. Они не причитали, не суетились, а только смотрели на то, как огонь поглощает их баню. В их позах не было шока или тоски — только простое принятие свершившегося факта. Так смотрят не на пожар, а на расплату, на нечто давно ожидаемое, но всё равно горькое.

Вера вбежала в центр толпы, с трудом затормозила и остановилась, вдохнув полный гари воздух.

— Первый костёр Ивана Купалы, — буркнул где-то рядом Григорьевич.

Слова прозвучали неуместно — сухо, как треск самого пламени. Вера обернулась, ожидая увидеть насмешку или хотя бы тень иронии, но её не было. Григорьевич стоял рядом с Мариной, и та держалась за его локоть, как за якорь, а сам он вперился в огонь так, как будто ждал от него ответа.

— Не перекинется, — ответил кому-то голос Ярослава. — Ветра нет.

Он стоял на самом краю — не среди толпы и не внутри происходящего. Безучастный, недвижимый, с руками в карманах. Его лицо, как и прежде, оставалось пустым. Он просто наблюдал.

— И деревья далеко, — вторил ему егерь Лукич, поправляя ремень ружья.

Он-то тут откуда взялся?

— Да чего стоять, давайте расходиться, — послышался вдруг голос Харитона.

Как всегда — хрипловатый, уверенный, с налётом снисходительности — как у человека, который знает больше, чем говорит. Он, Соломонида и их дети уже были рядом — со своими правильными лицами и насмешливыми взглядами. В них не было ни намёка на импровизированный допрос в их доме, завершившийся всего несколько минут назад.

Как они так быстро пришли? Почему Соломонида снова румяная, почему она смотрит так просто и прямо, хотя ещё совсем недавно билась в истерике? Ответов не было. Лишь растущая в груди Веры дрожь.

— Да что с вами? — воскликнула Вера. — Давайте тушить! Почему вы просто смотрите?

Слова вырвались сами собой — бессмысленные, не пробуждающие никого, кроме неё самой. Голос был не её, она не чувствовала, как шевелит губами, но знала — звук идёт из её горла, срываясь и теряясь в окружающем безразличии. Толпа даже не шелохнулась — все смотрели в огонь.

На плечо Веры легла тёплая рука:

— Не надо, — сказал Серёга, ободряюще хмыкнув. — Давно пора. Хоть у кого-то кишка оказалась не тонка, чтобы это сделать.

Вера повернулась к нему, не сразу узнав. В его лице был покой, почти довольство, как у человека, скинувшего с плеч невыносимую ношу. Он смотрел на пожар без сожаления, напротив — казалось, можно было почувствовать, как от него исходит странное, необъяснимое в таких обстоятельствах удовлетворение.

Вера всматривалась и не верила, что это был Серёга, а не тень, не призрак, не кто-то другой, похожий. Серёга был трезв, и не осталось в нём ни следа той безысходной тоски, что Вера видела в нём там, у пруда, когда нашли тело Петра.

Вера вдруг поняла, что Серёга улыбается — ясно и широко, как не может улыбаться ни один здравомыслящий человек, наблюдающий за чужим несчастьем. Так может улыбаться только тот, чьё горе настолько глубоко, что другое в нём теряется без остатка.

Вера отпрянула от него и заскользила по толпе глазами. Невыносимо было стоять рядом, чувствовать исходящее от них спокойствие и понимать, что её собственное смятение здесь — неуместное, неразделённое.

Хозяева бани, Ярослав, Григорьевич и Марина безмолвствовали, Харитон что-то шипел Соломониде, а их дети и вовсе затеяли какую-то игру. Фёдор Лукич что-то рассказывал какому-то мужику — Вера с трудом вспомнила его. Борис, кажется. У автолавки видела.

На дороге, ведущей к холму, Вера увидела удаляющиеся спины двоих — высокой женщины в чёрной шали и маленького мужика, семенящего рядом с ней. Александра и Тихон. Они двигались медленно, но не колеблясь, как те, кто давно знает дорогу и не боится, что их кто-то окликнет.

Снова показались на мгновение — и удалились, как будто их это не касается. Как будто и не было их здесь вовсе, только память о них проскользнула сквозь дым и снова растворилась.

Аркаша прильнул к юбке стоявшей рядом с Верой Марты и тыкал в пламя пальцем, не говоря ни слова. В глазах мальчика отражались пляшущие языки огня, и этот отсвет делал его почти нереальным — смутным отголоском чего-то гораздо более древнего, чем он сам.

Были ещё люди, много, человек тридцать — те, кого Вера видела впервые, и те, с кем уже сталкивалась, но имён не знала. Всё село было здесь. Вера скользила взглядом по толпе и понимала: Димы тут нет. Ну, конечно.

В этом ей даже не нужно было убеждаться — она знала это с той же уверенностью, с какой понимала, что этот огонь теперь уже ничто не потушит. Он снова не знает, что делать? Снова не знает, как реагировать? Даже это не тронуло его невозмутимость, даже это не заставило забиться его заледеневшее сердце?

И он не появится. Он, как всегда, не там, где должен быть.

И вдруг Вера выцепила глазами фигуру, стоящую у забора заброшенного дома на другой стороне дороги. Она не увидела её сразу, а может, это голоса и лица односельчан вытеснили её из Вериного внимания.

В отдалении от всех, оперевшись на полуобвалившийся штакетник, стоял участковый Старченко и курил — с какой-то почти неестественной отстранённостью. Дым его сигареты лениво струился в насмешку над торопливым, жадным пламенем.

Вера даже не успела подумать, когда его успели вызвать. Пожарным надо было звонить, а не в полицию — его появление с этой точки зрения было нелогичным. И всё же, в этом почти случайном присутствии была зловещая закономерность. Вера сразу поняла, что он тут делает. Слишком красноречиво всё было, слишком на поверхности. Старченко кивнул ей, встретившись с ней взглядом, и через пару мгновений она уже оказалась перед ним:

— Это Вы? — скрипнул в разгорячённом воздухе её голос. — Это ведь Вы, да?

Она не знала, зачем спрашивает — всё и так было ясно. Ведь у ног Старченко, развеивая все разночтения, стояла металлическая канистра с бензином.

Старченко затянулся, выдохнул, и сигаретный дым поплыл в сторону пожара. Всё это было сделано слишком медленно, слишком спокойно, словно перед участковым был не пожар, а давний долг, который наконец-то отдали.

— А кто же ещё? — отозвался Старченко наконец, без раздражения и вызова.

Словно Вера задала банальнейший вопрос, и он просто озвучил очевидность, которую все, кроме неё, уже признали.

И что делать? Бежать домой, звонить в полицию, чтобы забрали своего безумца? Кричать, тыкать в него пальцем, чтобы его мужики скрутили, пока он не уехал? Что делать? Что?

В голове крутились одни и те же мысли, и каждая глохла, не дойдя до конца. Вера чувствовала, как беспомощность копится в горле вязким сгустком. Это село, эти люди — они больше не укладывались в её логику, не вписывались ни в одну привычную схему.

— Зачем Вы это сделали? — спросила Вера.

Вопрос был глупый, неуместный. Разве может быть нормальная причина? Разве осталось в этом месте хоть что-то нормальное? Колокол всё не стихал, он звонил, и гул от него коробил нутро, заставляя ледяной ком ворочаться в груди.

— Романов умер, — проговорил Старченко.

И было в этих словах не объяснение, не причина, а истощение, сквозящее в каждом движении участкового. Словно он произнёс не имя, а проклятие — не Романову, а селу, себе, ей, всему, что ещё теплилось в этом месте.

Вера вздрогнула от этой фразы. В теле вспыхнула резкая, обжигающая дрожь:

— Но Вы же полицейский, — пробормотала Вера. — Есть ведь закон, есть ведь…

— Я же сказал тебе уехать, — перебил Веру Старченко, снова глядя на неё. — Здесь свои законы. А до тебя никак не дойдёт.

Голос его был ровный, без нажима, как если бы он объяснял, что трава растёт вверх, а небо — это всего лишь воздух.

Кто-то аккуратно тронул Веру за предплечье и повлёк прочь. Это была Марта — снова холодная, отстранённая, одной рукой придерживающая Веру, а другой — сжимающая ладошку Аркаши.

Её движения были точны, как у человека, который знает: если не держать себя в руках, сойдёшь с ума. Она даже не смотрела на Веру — просто направляла так, как ведут слепого через проезжую часть. Без слов, без вопросов, без оглядки. Они пошли по улице — назад, к своим домам, и Вера не сопротивлялась. А какой был смысл? Нужно было подождать пару часов. Приедет Света, пройдут похороны — и всё. Вещи, машина и дальняя дорога. Прочь.

Прочь от целого села безумцев.

От каждого взгляда, от каждого полушёпота, от звона колокола, от канистры у ног полицейского, от улыбки Серёги, от равнодушия Димы, от иголок, ножей и забытых записок. Прочь — туда, где снова можно будет сделать вид, что есть реальность, и она подчиняется законам, а не чьей-то кривой фантазии.

Когда они оказались у Вериного дома, Марта отпустила её руку, прошла во двор, склонилась у крыльца и аккуратно, через какую-то бог знает откуда взявшуюся тряпку, что-то достала из-под ступенек. Когда она повернулась, в руках её оказалось что-то маленькое, тёмное, лохматое — то ли куколка, то ли чучело.

У Веры в животе словно сжался невидимый кулак: вещь в руках Марты излучала нечто такое, что не поддавалось объяснению, но от чего хотелось отстраниться.

— Что это? — безучастно, не надеясь на нормальный ответ, спросила Вера.

— То, что шумело и громило твой дом последние три ночи, — заявил кто-то слева.

Ярослав. Откуда он опять взялся? Шёл за ними, или возник из воздуха так, как тень отделяется от ног в прыжке?

— Полтергейст? — хмыкнула Вера, но веселья в её интонации не было.

Шутка родилась из пустоты — как автоматическая защита от нелепости, в которую превращался каждый следующий эпизод этой сельской пьесы. Вера видела, как Марта, держа находку на вытянутой руке, двинулась назад — к горящей бане. Пусть идёт. Было ощущение, что Марта сейчас совершит нечто ритуальное, выученное, как заговор на исцеление — и Вере не хотелось быть этому свидетелем. Пусть это произойдёт где-то за её спиной, в другом мире.

— Кикимора, — пояснил Ярослав. Он стоял, развернув носки ботинок в сторону Веры. — Помнишь, Соломонида приходила на застолье? Не смогла сама подкинуть, велела мне. Прости.

Последнее слово прошипело где-то в черепной коробке. За что «прости»? Что за очередная драма, в которой ремарки не дописаны, а реплики путаются?

— Зачем? — криво усмехнулась Вера.

— Отомстить хотела, — пожал плечами Ярослав. — Она когда в дом залезла, несколько писем на чердаке обронила. Вернулась за ними ночью, а там капкан… Ну, ты знаешь, что дальше было. Вот она в отместку и… Ладно. Вот, — он достал из кармана конверт и подал его Вере. — Его Соломонида и искала. Вскрыть не смогла, но ты сможешь. Прочитаешь — поймёшь.

— Да не волнует меня! — снова крикнула Соломонида. — Надо найти способ, я сама не могу его открыть!

Вот, о чём Ярослав и Соломонида говорили вчера на крыльце. Понятно. Хотя нет. Совсем нет.

Рука Веры сама потянулась вперёд, принимая очередное письмо. Которое уже? Какая уже по счёту зацепка, которая никуда не приведёт? Все они теперь сливались в единое серое полотно: старые листы, чужие подписи, странные намёки. И каждый — как дорожный указатель, направляющий в сторону, где карта заканчивается и начинается бесплодная топь.

— Зачем они ей были нужны? — только и смогла выдавить из себя Вера.

Ярослав чуть склонил голову, и на лице его впервые за то недолгое время, что она его знала, отразились эмоции: сожаление, сомнения и какая-то непроходящая тоска. Он вздохнул:

— Чтобы понять, что Пелагея с Николаем успели выяснить, — он вновь выпрямился и убрал руки в карманы своей маскировочной куртки. — Чтобы ты не прочла и не воспользовалась этим. Чтобы никто больше не знал, как это прекратить, — он устремил взгляд вдаль, к холму, и помолчал, подбирая слова. — Я бы всё отдал, чтобы это знать. Прочти, Вер. Прочти…

Ярослав тут же развернулся и пошёл прочь — невесть куда, невесть зачем. Была ли логика хотя бы в перемещении местных? Казалось, каждый здесь жил по маршруту, начерченному рукой, которой давно нет. Ходили по кругу, по памяти, по ритуалу — и ни один шаг не объяснялся, не имел цели, но всё равно совершался.

Что значит «всё бы отдал, чтобы это знать»? Что значит «вскрыть не смогла»? Это обычный конверт — старый, пожелтевший, даже не запечатанный. Хочешь — возьми и открой, зачем придумывать самим себе очередное магическое ограничение? Вера, провожая Ярослава взглядом, убрала письмо в карман кофты.

На крыльце появился Дима. Он взглянул на Веру и помахал рукой — так, как если бы встречал её из дальней поездки, а не был всё это время рядом, снова и снова становясь немым свидетелем событий, что выбивали у Веры из-под ног почву. Он даже улыбнулся краешком губ. Ни в его взгляде, ни в движениях не отражалось удивления. Его не смущала ни горящая совсем близко баня, ни безумие местных.

И от этого простого, безучастного жеста — этой нелепой руки, покачивающейся в воздухе, — Вере захотелось закричать.

— Ты как? — спросил Дима.

Простой вопрос. Брошенный небрежно, без настоящего интереса, без попытки заглянуть в суть. «Ты как?» — словно она вернулась из магазина.

И Вера поняла, что ненавидит его.

До ломоты в руках, до тошноты, до желания вырвать его из своей жизни, из памяти, из воздуха, которым ей приходилось дышать. Ненависть копилась до этой минуты слоями, как копоть на стенах, и сейчас просто прорвалась наружу. Он — часть всего этого, часть гниющего, кривого, замкнутого круга, и значит, от него тоже нужно бежать.

— Пошёл ты, Дима, — буркнула Вера и зашагала прочь.

Нужно просто дойти до холма и отдать Николаю ключ от склепа — пусть всё вернётся на свои места, как будто Веры тут никогда и не было. Она шла, не различая звуков, не замечая лиц случайных прохожих.

Логики не осталось.

И не осталось слов, способных объяснить не поддающееся объяснению.